Тебя, Серёж

«Каждый сам выбирает,

Сладость или же яд.

Каждому свое,

А мне — тебя»

      Тело горит огнем, все внутри, обугливаясь, отмирает, кажется, слышатся собственные стоны. А где-то рядом оглушительно ревет вода. Сережа успевает сложить сумбур со вспышками боли в стройную мысль, и ему думается, что вокруг него сомкнулся громадный водопад. И сейчас он утонет. Звучит глупо, но и он сейчас не в лучшем своем состоянии. А промокшая одежда тянет к земле настойчивее, чем болезненные нарывы раны, из которой, должно быть, непомерно хлещет кровь. Сережа чувствует липкую влажность и боль, но пока чувствует хоть что-то… ладно.       Щурится, когда наконец находит силы поднять голову, потому что смотреть на свет невыносимо. И понимает, что все это время шумели всего лишь струи воды, стекающие с брони. Кто-то стоящий перед снимает ее порывисто, резво, пришептывая ругательства.       Он вспоминает кто.       — Олег… — хрипит Сережа, и когда воздух попадает внутрь, кажется, что пожар разгорается сильнее. Порванной струной Сережа скрючивается от боли, клянется себе больше ни слова не произносить никогда в жизни, только бы прошло. Только бы закончилось.       К нему быстро подходят и приподнимают, и он сам упирается ладонью в каменную плиту, чтобы привстать. Вопреки боли, которая приказывает замереть и даже не дышать больше. И он оставляет попытки держаться самому, когда удается уцепиться за плечо Олега. Под ладонью чувствуется промокшая насквозь ткань. На собственном теле точно такое же отвратительное ощущение.       — Олег, — хнычет он и совершенно не различает от чего именно. — Волков, — словно рассудок и память свои проверяет, зовет по фамилии. А рядом молчат, но за плечи крепче сжимают. — Он сказал, что тебя нет. Что тебя не было. Все это время, я…       — Не болтай, Серый, перестань. Я здесь, — убеждает голос. Он едва ли взволнованный, ровный и уверенный. — Я здесь, уже здесь. Все, спокойно. Сейчас… выберемся скоро. Держи крепче, вот так.       Под ладонь ложится мокрая материя, и ее тянут ближе к животу, под легкое. Оттуда и хлещет, догадывается Сережа, и крепче зажимает, как ему и велят.       Со всеми силами, которые остались.       А осталось совсем мало — кончаются через мгновение. Руки слабеют, водопад на этот раз шумит внутри головы, оглушает и наваливается тяжестью на веки. Звуки утихают до острого отсутствия.

***

      Жгучее тепло, освобождающей тупой болью растекающееся по телу, останавливает движение. Так и застывает — остроконечно, грубо, бесформенно. И каждое движение снова возрождает уколы боли. Засохшая, наверное, кровь, стягивает одежду, липнет к коже, свет жжет глаза даже сквозь закрытые веки. Он дрожит, цепляясь за что-то или кого-то, пока под ним тарахтит мотор; брызги попадают на лодыжки, а холодные потоки воздуха заставляют и так знобящее тело дрожать еще сильнее.       Но Сережа не жалуется, хоть свербит в черепе каждый звук извне, хоть холодно до смерти. Он только надеется, что и это вскоре закончится, все еще хватаясь за ткань чьей-то одежды. Ему ни на секунду не хотелось возвращаться, когда он в последний раз смотрел в свое отражение и видел родной синий в радужке. Ему хотелось, чтобы они оба никогда не возвращались. Сережа забирал Птицу с собой, это грело сердце помимо мысли — эгоистичной и жестокой — что он наконец отдохнет…       И вот он снова в сознании, чувствует окружающий мир, чувствует, как боль продолжается. Давняя выученная и новая. И как подкрадывается ужас с черным оперением и огненными глазами. И сейчас сложно понять, действительно ли он или это панический, бестолковый страх скребется за грудиной. Сережа тогда, проклятый чужой цвет смаргивая, мечтал больше никогда ничего не чувствовать.       — Серый, — зовет знакомый голос.       Знакомый.       По-настоящему знакомый, как когда любимый. Как когда добрый и несущий теплоту. Не из кошмаров, не его собственный и не тот олегов голос, который так долго имитировал Птица.       Настоящего Олега голос.       Против запретов болезненных тисков Сережа шевелится — пожалуйста, хоть немного — и замирает со вскинутой головой. Волосы лезут в лицо, он касается щекой чьей-то груди, полусидит, цепляясь одной рукой за чужое плечо, а второй упираясь в гладкий настил. Хочется зарыться в него ногтями для надежности, но не хватит сил.       Перед глазами на фоне ослепляюще яркого и бескрайнего полотна неба чернеет размытый силуэт. Олег.       — Олег, — хрипит Сережа и теперь все вспоминает. Даже то, что происходило, пока он «спал». Как Олег пришел за ним. К сожалению, и все, что было дальше. — Я не хотел… стрелять. Я не… это не я.       — Тихо, тихо, Серый, не выпускай тепло, — ворчит, но беззлобно. Чем-то отвлечен.       Придерживает за локоть, подвигая ближе к себе, выше натягивает куртку, которая сползла с его плеча — а Сережа даже не успел заметить, что стало значительно холоднее. И затем Олег смотрит куда-то за спину, отворачивается. Лодочный мотор гудит будто с большей силой, напоминая Сереже о себе, напоминая, что они куда-то движутся. Но спрашивать нет никакого желания.       Уже не все равно, но в данный момент не так важно. Под безвольной слабой хваткой — опора, в голове только гудение и никаких тревог, а рядом — давно знакомый и давно позабытый успокаивающий голос.       И кожу вдруг стягивает от колючих пощечин ветра по следам влажных дорожек.       — Он говорил, что тебя нет, — и плачет, и цепляется, не веря, что это снова не мираж. — Что ты меня бросил…       — Я не бросал, Серый, ты же помнишь, — заверяет так ненастойчиво, уверенный в правоте, занятый какими-то другими раздумьями. Настоящий Олег.       Птица бы разбился об стену, пытаясь доказать свою любовь, играя в Олега. Птица бы мягко похлопал по плечу, а потом пошел бы сжигать людей. Притворяясь его родным человеком, убивал бы и хвалился. Настоящий Олег просто молча приехал за ним, пробрался в лечебницу, руками коснулся и…       Тоже пошел убивать.       — Что ты сделал? — Сережа помнит лишь быстро движущихся в бою Игоря и Олега. Один в продвинутой броне и с оружием до зубов, второй — в куртке и кепке, но ужасно злой. Дольше посмотреть не удалось, он и так урвал себе крупицу. К своему горю, Сережа уже помнит историю Птицы, которую он поведал Грому. Помнит, как губы свои-чужие шептали жестокие детали злодейского плана. О загадках, о взрывах, об огне, о ловушке и ужасе в отражении влажных глаз Игоря. Помнит шепот «Гром». И «Я убью его». — Что ты?.. Что сделал, Олег?       Олег не отвечает, только поворачивается наконец, когда у Серёжи уже нет сил держать голову. Кладет руку сзади шеи, сжимает приободряюще и лбом касается его. Горячий, отмечает Сережа, и не знает, кто из них.       — Ты убил его?       — Мы скоро будем далеко. Береги силы.       Разговор бесполезен. И ответ, если он и получит, тоже. Мертвым не помочь, живых — спасать не ему.       — Больно, — отвлекается он на собственные ощущения, вынужденно забывая о тревожных мыслях. — В груди. Дышать тяжело.       — Знаю, знаю. Потерпи.       Последним он успевает потянуться под футболку и почувствовать обмотанные вокруг ребер сухие бинты. Рука снова скользит вниз, сил никаких нет. И зачем только он опять заговорил.       Олег рядом копошится, чуть подается вперед, видимо, тянется за чем-то. Но Сережа никого не видит, ничего вокруг. Только Олега — и то чувствует по большей части. И он скоро подносит ему к руке пакет с ледяной водой, ладонь обжигает, ему и так невыносимо холодно. Но Олег настаивает и прикладывает поверх повязки, приходится повиноваться и самому придержать компресс.       Грудь Олега, теперь не в броне, совсем мягкая, но еще недостаточно теплая — под одной курткой, которой они укрыты, сильно не согреешься. И все-таки Сереже спокойно. Он в кой-то веки может расслабиться и упасть в пустоту, безмятежную и несущую тишину, так давно его манившую.       И долгожданный сон, наконец обещавший успокоение, а не катастрофу, что учинит Птица без его ведома. Неужели ему можно наконец поспать?

***

      Пока пальцы погружаются в песок, разгоряченный под палящим солнцем, мир вокруг замирает. И глаза больше не слепит, потому что Сережа опускает лоб к подтянутым коленям. И как будто даже звуки пропадают — а он устал вздрагивать от каждого. Он прячется в «домике», — и тут, как в мягких стенах палаты, только без Птицы, тихо и безопасно. По-настоящему безопасно, а не до следующей таблетки. И даже волосы не лезут в лицо.       До тех пор, пока Сережа не поднимает голову.       Повсюду люди, незнакомые на вид, с чужеобразными улыбками и глазами-щелочками, с претящими эмоциями, веселые и беззаботные. Он один на весь пляж не отсюда во всех смыслах и, как ни старается, разделить всеобщее настроение не может. В памяти с характерным треском подрываются своды строений уже такой далекой родины. И последние события, что он помнит очень хорошо, пробегают впереди — поверх лазурного полотна, в которое сливаются чистейшие небо и море.       — Không! Cảm ơn.       За спиной звучит знакомый голос, но Сережа все равно невольно сжимается. И тут же поворачивается, чтобы увидеть шагающего босиком по песку. Олег обращается к кому-то в неподалеку стоящем баре, не смотрит под ноги. И начинает следить, куда идет, только когда нечаянно скатывается на пятках с мелкой насыпи.       — Добыл, — Олег плюхается рядом, ненароком задевая Сережу в процессе. И затем протягивает ему банку газировки. — По вкусу должен быть виноград, — неубедительно сообщает он. У самого стакан с коктейлем, скорее всего, алкогольным. Олег даже не предлагает попробовать, лекарства с ним мешать нельзя.       Сережа газировку принимает, крутит, равнодушно разглядывает блики на металле.       — Серый, не пойму, чего ты так паришься, а?       Олег пытается отпить, но его прерывает Сережа, который возмущенно, а скорее, ошалевше смотрит.       То, что им пришлось пережить…       — Жара же убийственная, — Олег тянется к рукаву его лонгслива и показательно дергает.       Сережа поспешно смаргивает вскипевшую в груди злобу.       — Мне и так хорошо, — в ответ смотрят с затаенным сомнением, но больше Олег попыток переодеть его не совершает.       Занимает себя разглядыванием картинно-безупречного вида, там, где лазурный касается голубого; отпивает понемногу. Улыбается, как и все тут, но сдержаннее, мечтательнее. Подставляет лицо солнцу.       Ему удается так легко расслабиться, всегда удавалось. Олег такой легкий на гнев, но скорый на успокоение, всегда прощающий, никогда не размышляющий о проблеме, которую нельзя решить, дольше десяти минут. У Сережи никогда не получалось относиться к жизни… так, как, наверное, стоило. Кто знает, может, он тогда бы не оказался в этой точке. И в заложниках в собственной голове.       Олегу все проще давалось, потому что проще переносились и неудачи. Олег легко поднимался, хоть и падал внезапно, устремляясь к цели и ничего вокруг не видя. Теперь Олег легко убивал людей.       Но Сережа убивал еще легче.       Движение слева доходит до его внимания быстрее, чем слова.       — Не пульсирует? — Сережа отгибается назад, едва чувствует, как ему задирают одежду, чтобы взглянуть на пластырь на плохо заживающей в жаре ране.       — Хорошо все.       Снова не настаивает.       — Серый, если хочешь что-то сказать, говори. Не нужно шугаться и сидеть с этим кислым лицом.       — Мы что, так тут и останемся?       — Ты про пляж? Можно.       Будучи трезвым, у него никогда не получалось смотреть по-настоящему злобно, предупреждающе, его неизменно выдавали плещущиеся во глазах разочарование и тоска. На Олега не получалось тем более. И на удивление в этот раз тот чувствует на себе взгляд исподлобья и коротко кашляет с намеком на извинение. За то, что не вовремя иронизирует.       — А что еще нужно? — в голосе по-прежнему слишком много беспечности.       — Так нельзя, Олег. — Снова мерещится, что он готовится к презентации, и все так же страшно, что его не услышал. Неверно поймут. Не вслушаются. — В Питере полный разгром. Мы в розыске…       — Если не признаны мертвыми. — Он пожимает плечами. Градус его настроения не падает ни на йоту, несмотря на мрачный тон беседы.       — Мы в розыске, — повторяет Сережа. — И ты просто предлагаешь нежиться на пляже до тех пор… До каких?       — До конца жизни, — Олег улыбается воодушевленно, морща нос.       И громко так, раздражающе, тянет из трубочки остатки напитка.       — Ты убил людей.       Смешливые искорки в последний раз перекликаются во взгляде и тот помрачнеет. Олег поворачивается на Сережу и медленно тянется рукой ближе, чтобы упереться в песок.       — Так н-нельзя.       — Я убивал людей и прежде, Серый, — наконец соответствующим разговору тоном произносит Олег. — В этот раз пострадало даже меньше, чем там. Папаша Грома и наемники Хольта, которые сами пришли за моей головой. Можно. Ты же сам знаешь, на что люди способны. Мы вроде с детства это поняли, разве не помнишь?       Становится чуть менее тревожно, когда сидящий перед ним Олег вспоминает об их детстве. Говорит о другом Олеге. О другом Сергее. О них из прошлого.       Как же раньше хорошо жилось.       — И обещали друг другу не уподобляться им, помнишь? — он заглядывает Олегу в глаза.       Такие голубые-голубые. Нередко приходилось смотреть в них прежде. И любоваться.       Как же раньше…       Олег недовольно мотает головой и садится в прежнее положение. Спорить он совсем не желает, но добавляет:       — Я ради тебя это все сделал. Чтоб тебе помочь.       — И оставил в психушке.       Сереже было страшно озвучивать это даже в мыслях. Сереже с детства было стыдно выражать недовольство. Но он решает идти до конца, пусть губы так и застывают разомкнутыми, когда он бубнит слова и остатки их застревают в горле.       Олег рядом красноречиво молчит с мгновение. Затем резко тянет коктейль, а Сережа успевает собраться, чтоб не вздрогнуть хотя бы от этого.       — Серый, говори нормально. Ты же знаешь, как я не люблю, когда ты мямлишь.       Храбрость перестает плескаться то там, то здесь и собирается в одном месте, каменея. Сережа повторяет с нажимом, чтобы точно было слышно:       — И поэтому ты оставил меня в психушке, исполняя план этого…       — А, — он раздраженно втягивает воздух. — Вот в чем дело. Мог бы сразу сказать, а не молчать несколько дней. И ты не этого просил. Прости, что заслушался твоими речами о мести.       Нет никакого смысла обсуждать то, что Олег доверился ему, видя в каком учреждении его держат. Что посчитал, будто он тот, кто мог желать мстить. То есть смысл есть, но он слишком разрушительный. Неподъемный разговор о том, как Олега изменила служба, как изменила его видение других людей, даже самых близких… Его одного — у них никого, кроме друг друга, нет.       И он вернулся к началу:       — Я так не смогу.       — Я смогу. И тебя научу. Я убивал людей за деньги и за тобой пришел не для того, чтобы ты сейчас вернулся в Питер и сдался. Я хотел закончить с Отрядом, чтобы в этом райском месте с тобой зажить. Иначе зачем еще мне все это было нужно, Серый?       Сережа не замечает, как уже близко Олег, по обыкновению заглядывающий в лицо, чтобы его рассмешить, когда он злится. Это знакомо, но немного иначе, даже без учета того, что они оставили за спиной. В последний раз Сережа ощущал его так рядом, когда сердился после новости об уходе в армию.       Много воды утекло, но внутри все сворачивается от тревоги и волнения по другой причине.       Причина всегда была здесь, скоблила по сердечной мышце, не до крови, но до болезненной пульсации, губы цепляла до ранок, взгляд заставляла отводить, когда становилось невыносимо от встречи с мыслью.       И выходит наконец выпустить ее из чулана за семью замками лишь сейчас, спустя столько лет, когда Олег прикасается к губам осторожно, неуверенно. Сережа распахивает глаза и, боясь завалиться, упирается позади.       Рука, теплая и шершавая, придерживает, касаясь спины под кофтой.       — Я тебя не бросал, — горячо выдыхает Олег ему в губы. — Но я бежал, это правда.       Сережа не знает как правильно дышать, когда тебя внезапно целуют. Как дышать, когда целуют так по-настоящему, искренне. С нежной страстью, какой же оксюморон. Как — когда целует Олег. И когда ты сам так долго хотел почувствовать это. Так что Сережа коротко давится и неловко выдыхает носом. Его возражения не слушают.       Сережа так сильно хватается за песок, словно это простыни, за которые можно удержаться, как во время ночных кошмаров о падении в бездну. И тот крупными частицами впивается в ладонь. И когда, уже не сумев совладать с собой, он тянется к чужой шее, на ней от его касаний песок шуршит. Сыпется, наверное, Олегу за футболку.       Сережа сыпется тоже.       — Мне тебя не хватало. И сейчас не хватает. Я столько всего преодолел. И пустыню прошел, чуть не умер. Ты меня спас. Плевать на них всех. Мне только тебя нужно, Сереж.       И в обычной ситуации нелегко бы было понять, что Олег имеет в виду под «спас», а сейчас — между ними миллиметры и беспокойные синие океаны, пронзительно глядящие друг на друга. И ветерок скользит между их лицами, колыша выбившиеся из косы рыжие прядки. Сережа молчит, но очень тяжело молчит, и Олег наконец устало падает лбом на его плечо.       Он всегда клал голову ему на плечо, когда извинялся. Ни разу словами, ни разу. Сережа ждал в тот самый последний раз, перед уходом в армию, о котором его не спросили, о котором предупредили так поздно, ждал, что на прощание его плеча коснутся лбом. А Олег был так горд и доволен. А Олег божился, что время быстро пройдет. И Сережа поверил. Забыл уже, как ждал того прикосновения.       И вот вспомнил.       Плечо почти ощутимо жжет от этого жеста. В памяти сгорают новые страницы, слои пыли огнем выжигая. Воспоминания становятся болезненно яркими. Это было давно, значит, было во сне.       А что сейчас? Кругом полная разруха. У них, в Питере. У той высшей цели, что наметил. На нем теперь столько крови. Еще часть воспоминаний пышет багровым, слишком четко рисуясь во внутреннем взоре.       Вот он стоит на презентации, перед ним Марго. На нем белая рубашка, подбадривающее касание руки стынет на плече. И легко верится, что можно изменить мир. О чем-то еще мечтать? Только если о том, чтобы скрыться от кучки журналистов, тут ему тоже помогает олег.       Вот он пытается договориться с бандитами в казино. И так легко становится от того, что его слушают. Не бандиты, Игорь. И верится еще сильнее в людей, верится, что можно все исправить. Он не один.       И воспитанницу «Радуги» ему удается спасти. Но это уже точно сон, этому уже не помочь. К несчастью, помог Птица, нарядившись в костюм убийцы. На нем снова белая рубашка, плечи жжет от касаний когтистых лап. И кажется, что не таблетки убили в нем героя, а отсутствие Олега.       И вот он: чужими глазами смотрит на огромный экран, где, как звезды за тучами скрываясь, гаснут огоньки чужих жизней, бледнеют фото убитых. Десятки людей, крики которых до него донесутся никак иначе, как только в кошмарах. И вот это никаким образом не исправить.       Даже если он сбежит из этого райского места. Тем не менее оставаться все равно тошно.       — Он… я… стольких погубил. Мечтал создавать, а удалось только сломать. Как же так вышло?       Хочется точно так же упасть на чужое плечо. Хочется расплакаться, но он держится, и только угловато метнувшаяся к Олегу рука выдает его. Сережа хватается за рукав его футболки и легонько тянет, к себе, чтобы не потерять опять.       — Я не сразу пришел к тебе, — Олег трется о плечо, едва разборчиво говоря, Сережа напрягает внимание. — Сначала заглянул в кабинет этого доктора. И там, в его папках написано, что у тебя не раздвоение вовсе, а какая-то чертовщина внутри. Сложно верится, но что если?..       — Это многое меняет? — Ответа, конечно, ждать глупо. Ответы ему все известны. — Они мертвы.       — А ты живой. — Должно звучать воодушевляюще. И Сереже хочется реветь навзрыд от того, насколько даже не близко к этим смыслам подобные слова.       Без раздумий готовый ответить за свои-чужие проступки, заплатить жизнью даже, он оказался спасен. Своим самым дорогим человеком. Снова живым. Как можно ненавидеть то, о чем можно только мечтать? Сережа ведь придумывал эти смелые сны и так хоть немного крал для себя покоя: быть подальше от Рубинштейна и сыростью пропахших стен, даже видеть Олега рядом.       Как можно таять от одной мысли, что Олег пришел за ним? Когда ему действительно было плохо. И чтобы воротило от того, что не получается полностью ненавидеть свою участь. Ненавидеть это солнце и поцелуй, во время которого все ужасы заканчивали терзать его разум и смиренно отступали.       Как можно?       Вот на это ответов нет, а те, что есть — у Олега — ему не подходят, так что Сережа не спрашивает.       — Мне нужно время.       Труднее всего отпустить скомканный в кулаке рукав серой футболки. И чувствовать легкость на плече после такой блаженной тяжести.       — Я подожду, — отвечает Олег и выпрямляется. Устремляет взгляд на горизонт и сидит так с какое время. Между ними тишина, их личная — вокруг все еще безбожно шумно. И весело.       Всем, кроме них.       Совсем как в детстве, когда они получали от старших мальчишек. Точнее, Олег получал, заступаясь за хилого Сережу. Олег был сильнее, но недостаточно. И бился достойно до последнего. А потом они грустили вместе, залечивали раны, прячась в своем тайном месте. А когда сердцебиение успокаивалось и раны не так саднили, улыбались друг дружке облегченно, нарадоваться не могли, что и этот день пережили.       И Волче улыбается вдруг, как тогда, чему-то в своих мыслях. Сережа косится, но не решается уточнять. Делиться с ним не делятся, только хлопают по коленке напоследок. И затем Олег поднимается по направлению к их домику.       — Ты дождешься? — еще раз уточняет Сережа, оборачиваясь. И добавляет олегово прозвище, которое так давно не произносил даже мысленно. — Волч.       Лицо все еще суровое, побитое, заросшее, а глаза смотрят в ответ ласково, как у того четырнадцатилетнего мальчишки, какого Сережа помнил лучше всего. Они тогда плели фенечки и Олежа путался в его волосах, пытаясь заплести хоть сколько-нибудь приличные косички. Жилось тогда, как во сне. А снился Париж. Или любое другое место за пределами детдома, которое принадлежало бы только им.       Может, и это побережье тоже снилось.       — Дождусь, — кивает Олег. Кивает Олежа. А Олег затем лукаво гнет уголок рта. — Хотя могу и уснуть. Не взыщи.

«Когда это случилось, мне почему-то стало полегче.

Теперь мне не нужно ждать зимы, она

Тут со мной»