Ноша–¹

Икар сидел в коридоре приютской школы, ковыряя пяткой ботинка обитую рогожкой лавку и косясь на дверь кабинета, откуда, наверное, теперь уж только со звонком появится друг. Сам Икар быстро справился с работой и сдал листочек, поэтому и выпроводили в рекреацию, "чтобы не отвлекал". Мальчик, повернув голову, сонно облокотился щекой о стену и поднял взгляд на часы. До конца урока ещё никак не меньше четверти часа, можно было бы уделить время недавно задуманной новой программе, начать хотя бы с расчётов, только накопившаяся то ли за неделю, то ли просто за сегодняшний день усталость провоцирует вязкую, непривычную лень, да и доставать блокнот прямо в коридоре, даже и пустом, слишком рискованно. Блестящая ручка не по-брутовски резко щёлкнула, выпуская следующих освободившихся. Икар сгрёб свою сумку и запоздало переметнулся на левую сторону скамейки, где его скрыл бы выступающий угол стены. Мимо него прошло сразу несколько человек — те, кого перспектива удвоенной переменки интересовала больше, чем результаты теста. Кое-кто лишь смерил сидящего брезгливым взглядом, но пара человек всё же соизволили приблизиться. Завидев их заранее перекошенные лица, Икар поспешно перевёл взгляд на подплывающие шнурки, с небрежной аккуратностью переброшенные каким-то модельным узлом. — Эге, блохастый, ты уже здесь. — Его перед нами выпустили. — Что же, всё решил? Икар не глядя кивнул. — Да ладно. Списал, как обычно, да? — Конечно, списал. У него шпаргалки были, я видела. — Не было. Я никогда не списывал. — Нашёл чем хвастаться. — Да кому ты веришь? Не списывал он как же. Вошки ответы нашептали? — Что же ты, блохастый, "шпорами" не делишься? Друг называется. — Пока учительница в классе, пойдём, скорее! Раскроем глаза. А то поставит ему, как всегда, незаслуженную "пятёрочку", а мы сиди да облизывайся. — Да нет у меня шпаргалок! Хоть обыщите — нет! — Его раздражения ждали. — Разреша-аешь? — Нет. Нет у меня ничего! — Выясним, — самый высокий из смеющихся оттолкнул мальчика одной рукой так, что он заскользил по скамейке, другой поднял, покручивая на лямке, его сумку. Икар тут же вскочил, но не мог дотянуться до неё и был заботливо усажен обратно. Быстрые руки дёрнули, едва не вырвав с мясом, застёжку и медленно наклонили её, так, чтобы учебники выплёвывались по одному. Крупный атлас застрял, и руки встряхнули сумку, отчего посыпались из карманов линялые карандаши. В эту минуту дверь в конце коридора снова хлопнула, стукнутая сквозняком. Раньше, чем из-за поворота показалась тусклая тень, лёгкой дробью отозвались быстрые шаги. Брут, не оглядываясь на гогочущее стадо, словно пробираясь сквозь рыночную толпу, сперва рванул бедную сумку и передал её Икару, потом, не обращая внимания на весёлое сопротивление, подобрал разом всё учебники и в два движения сгрёб карандаши, надувшимся ежом распушившиеся между пальцами. Его трепали за плечи, переключали смешки, но он даже не слышал. Позвал друга движением головы, выпрямился, перед тем, как уйти, стиснув зубы, смерил одноклассников взглядом, способным вжать в стенку любого, как показалось Икару. Вслед мальчикам попрыгали, осыпаясь, бумажные снарядики. — Тебя всё устраивает? — спросил Брут, помогая запихивать книги обратно. — Почему ты терпишь такое обращение? — Я не терплю. Что я, по-твоему, должен делать? — Не позволяй такого по отношению к себе. Ты заслуживаешь... — Фу, Брут. Ты говоришь, как школьный психолог. — Ты был у психолога? — Ещё не хватало. Он приходил на классные часы в прошлом году. — Икар, ну... Может, правда, ко взрослым обратишься? — Ни в коем случае. Они же на их стороне. Тонковатые брови приподнялись до самой чёлки, смешавшись с ней узором. — Что? Это правда! Хочешь сказать, они ничего не видят? Ага. А если пожаловаться — "Разбирайтесь сами." А помнишь, как ты на глазах у учительницы просто оттолкнул?.. Как она налетела тут же! — Икар, твой любимый Сократ говорил, кто хочет, тот ищет возможность, а кто нет — причины, понимаешь, не действовать... — Ну давай, Сократа ещё на меня натрави. — Не на тебя, не на тебя. Как раз наоборот! — Может, я заслуживаю такого обращения, а ты этого до сих пор не понимаешь, — с напускной осторожностью пробормотал кудрявый. — Выпендриваешься... Завитушки медленно колыхнулись, потом ещё раз, уверенней. — Понимаешь, ты постоянно твердишь, какой я хороший, умный, чуть ли не гениальный. Ты так думаешь. — Я говорю так, потому что в этом убеждён, и не без оснований. Икар продолжал, положа голову на свои скрещённые локти: — Вот ты за мной бегаешь... — Бегаю?! — Извини, промахнулся словом. А может, и нет. — Как будто мне это надо! Как будто я выгоду ищу! Да если б не... — Наверное... ищешь. Ведь правда же, если б не я, как бы тебе прекрасно жилось тут. Думаю, тебя бы полюбили. А ты... Я ведь тебе помогаю, да? Мы вместе уроки делаем... У тебя вон и оценки едва ли не выше моих ползут, и олимпиады... — Что?.. По-твоему, я без твоего присутствия задачку решить не могу? А за кого я домашку дописываю, когда тебе "грустно и плохо"? — А ещё ты, наверное, думаешь, что я вырасту каким-нибудь очень-очень успешным, богатым, и ты рядом со мной тоже воссияешь. — Ты бредишь? — Брут смотрел на него с возрастающей серьёзностью. — Какой же ты... жестокий!.. Дурак!.. — Ты не понимаешь! Не буду я богатым, и ты вряд ли станешь благодаря мне. Я от ребят отличаюсь не в лучшую сторону, а в худшую. Ты просто не знаешь меня. Если бы ты не ради будущего, не знаю, достатка или, может, статуса со мной дружил, ты бы знал! Я не уникальненький. Я неадекватный, я — не исключено — вообще психически больной! — Икар, что ты несёшь?! Ты сам осознаёшь, сам веришь в эти слова?.. Если да, если тебя так тяготит общение со мной, почему ты вообще не оборвал его ещё в корне? — Я тебе непонятно с чего вдруг так понадобился, когда ты сюда прибыл. Впустую так не хлопочут. — Какое же ты дурачьё, Икар! Какой же!.. Как ты можешь вообще так... Может, это тебе... Брут с каждым словом больше бледнел, а от уголков глаз распространялись красные пятна, слишком контрастирующие с их зеленью. Его перебил звонок, возвещающий об официальном начале переменки. Мальчик, оставив рюкзак, развернулся и срывающимся на бег шагом зашуршал по лестнице. Икар молча проводил его взглядом. Конечно, беги от чудаковатого подальше. Стало страшновато, что будет, когда прибудут сверстники. Впрочем, до встречи с Брутом он же... жил. Вот нечего было обнадёживаться обоим. Брут, прежде не знавший иных маршрутов, теперь почти не появлялся в поле зрения Икара. На оставшихся уроках он невозмутимо садился на противоположный конец класса, а между ними пропадал вовсе. Икар, хоть и насторожившийся по случаю одиночества, не испытывал ни малейшего желания искать его, а завидев случайно, первый отворачивался. И как он раньше не замечал, какой этот человек надменный, просто неприятный — идёт по коридору, словно по пустому, стенки не заденет, напустит на себя то ли показной скромности, то ли пафосу, не то что в глаза встречному, под ноги не взглянет из-под своей тупой чёлки — ну кто так волосы вообще зачёсывает, полголовы набекрень, лучше бы стриг. — Это ты сделал! Брут стоял на пороге спальни. В комнате не было никого, за исключением начинающего подрёвывать Икара, собиравшего между и под кроватями мятые клетчатые листки, исписанные вручную программными кодами вперемешку с кривоватыми чертёжиками. На многих бумажках виднелись черноватые следы ботинок и косые надорвыши. — Твоя тетрадка?.. — Ну и зачем было?! — Да это не я! — Брут нагнулся, чтобы помочь. Икар со слезами пнул его руку. — Не придуривайся! Я знаю, что это ты. Недаром ты весь день прятался. Я тебя ненавижу! Зелёные глаза вдруг совсем пожелтели от злости, зашкаливающей даже для необраслеченного, и задрожали руки. Только когда захлопнулась, жалобно звякнув, дверь, Икар вдруг очень ясно осознал, что злость эта была направлена не на него. Когда наступило время ужина, разошедшиеся друзья всё же оказались за одним столом, но максимально далеко Впрочем, присаживаться на одну скамейку с кудряшом остальные товарищи не спешили, и со стороны это выглядело, будто мальчики сидят вместе. Мимо них прошёл белёсый и глистообразный паренёк по имени Мом. Это он утром тряс икарову сумку. Мом, как и поспевающие рядом приятели, как обычно, громко гоготали над чем-то. Только когда они поравнялись, Икар по взглядам и обрывкам фраз понял, что это над ним смеются. Вдруг Брут поднялся, вылез из-за стола и, преградив им дорогу, что-то гневно и отрывисто выпалил. Те зашевелились, заропотали и заржали ещё сильнее, чем прежде. К ним подошли ещё несколько. Тут Брут, всегда предпочитавший и хорошо умевший убеждать и сражать тщательно подобранными словами, схватил пучеглазого километрового Мома за грудки и встряхнул так, что тот разбил бы о кафель затылок в кровь, если б не был подхвачен стоящими за спиной. Он в возмущении сжал хрусткими острыми пальцами плечи обидчика, в свою очередь сжимающего кулаки, которые тут же подхватили окружающие его однокашники. Икар с деланным пренебрежением уставился в тарелку, а когда, спустя пару минут обернулся снова, никого из потасовщиков в столовой уже не было. Он заглушил, как умел, волнение. Скорее всего, их просто растащили воспитатели и теперь разбираются. В таком случае, так им всем и надо. Икар раздумывал в темноте, упираясь ногами в верхний этаж кровати. Давно уроненное одеяло убито корчилось на полу. Икару хотелось поговорить с Брутом. Не обязательно помириться, поговорить. Он бы не забрал сказанного утром. Вот только тетрадку, кажется, действительно выкрал и порвал не Брут. Однозначно... Он не мог. Мальчонка вздохнул. В конце концов, если друг, не пожелав его видеть, просто прогонит, это лучше, чем ничего. Он тихонько встал и, соскальзывая носками, взлез по ступенькам наверх. Не прозвучало ни слова, и, только спустя несколько мгновений, вглядевшись в темноту, Икар понял, что постель пуста и даже не примята подушка. Легонько, ладошкой приподнял её за наволочку — так и есть, пижама Брута лежит под ней сложенная и нетронутая. Спустившись, он, немного помедлив и посидев на краю своего матраса, всё же решился покинуть спальню. Сначала Икар старался ступать тишайше, вслушиваясь и замирая каждые две секунды. Однако, почти уже приблизившись к двери, он стремительно, не беясь собственного шебуршения, выскользнул вон. Беглец, демонстрируя коридору самый что ни на есть беспечный вид, бесшумно передвигался по этажу. Он заглянул в уборную — в фильмах красиво обиженные парни обычно прятались там, чтобы порыдать во тьме, сиянием отражаясь в раковине. Конечно, Икар не обнаружил никого. Выходя, он отвернулся от закрытой на задвижку кладовки, где Брут когда-то впервые встретил его, забившегося в угол среди швабр. Миновав это место, юнец свернул к лестнице на первый этаж, но что-то остановило его. Не звук, не предмет, даже не чувство. Внутри Икара сразу что-то заворчало сонным голосом, что люди сами себя с противоположной стороны на задвижку не запирают, а на другом конце коридора, может, прямо сейчас кого-нибудь из взрослых разбудили его шаги. Мальчик, почти не глядя, открыл кладовку, заранее разворачиваясь, чтобы не рисковать временем. Также не глядя на него, из каморки вышел взлохмаченный Брут и, не сбавляя ходу, как заведённый, устремился в сторону спальни. Икар, быстренько закрыв рот, засеменил за ним. Оба, не сговариваясь, молча остановились у их кровати. Только теперь кудряш заметил, что на уголке нижней губы товарища, видимо, попытками стереть слегка размазана засохшая струйка крови, на рубашке не хватает пары пуговиц, а кофты нет вовсе. Тот отвернулся, стесняясь своего вида. — Брут... — Угу? Икар растерял слова. В носу щипало от быстрой ходьбы. Он шмыгнул и вдруг осознал, что вслипывает. Он плюхнулся на кровать, Брут сел рядом. Тогда Икар быстро, чтобы не передумать, и задевая коленом, крепко обнял его за плечи, оставаясь за спиной и толкая лбом в затылок. — Ну, прости же меня! Брут развернулся и бережно, как фарфорового, прижал его к себе. — Тоже прости... Дурачьё ты, дурачьё... Икар, хрипя, задыхаясь от слёз, гладил пунцовый синяк на локте друга. Когда он вздрогнул, мальчик поднял взгляд на его лицо и увидел, что Брут тоже плачет, беззвучно, не меняясь в лице. Они ещё какое-то время смотрели друг другу в глаза, потом, зажмурившись, изо всех сил стиснули объятия, словно соревнуясь в их крепости. Утром, прийдя будить ребятню, воспитатели наткнулись на двух зарёванных мальчуганов, спящих в обнимку на нижнем этаже кровати. Первый хотя бы в пижамке, а второй в брюках, фланелевой рубашке, ботинках.