Семь сигналов

Суицид — это преднамеренное лишение себя жизни. Решение, которое принимает человек, когда устал от всего. Явление не редкое, но все же то, на которое нет никакого решения. Человек решает умереть от своей руки, совершенно забывая о том, что он оставляет здесь, уходя туда. Умеют ли суицидники разговаривать? Могут ли они рассказать о своих причинах? Или объясняться за этот роковой шаг будет наспех оторванная бумажка из тетрадки, поделенная на неровную наполовину? Расскажет ли о чувствах неровный почерк вместе с потекшей ручкой? Оправдают ли это все прокатившиеся слезы и шрамы на теле от собственной руки? Хотя бы раз мы проходили мимо самоубийцы, но ни разу не догадывались об этих наклонностях и о том, что за улыбкой и блестящими глазами могут скрываться слезы и неописуемая боль, которую уже не в силах было терпеть, лишь бы она поскорее закончилась. Суицид никогда не обходится без самоповреждений. Но только ли в порезах заключаются они? Селфхарм заключается в сдерживании своих чувств и эмоций, в кусании пальцев и губ, в сжимании кулаков до отметин ногтей, в голодовках или переедании, в отдалении от близких тебе людей. Но повержены ли вы суицидальному поведению? Выясняется, что есть семь сигналов, но последний не всегда заканчивается смертью или же удовлетворением. Думали ли вы хоть раз о смерти и хотели ли вы умереть? Если да, то мне очень жаль. Ведь все начинается именно с мыслей про свою смерть. Сигнал первый. Разговоры на тему суицида. Заржавелые качели неприятно скрипят. Сережа морщится, но садится рядом с Олегом, который уже вытаскивает из потрёпанной дешёвой упаковки сигареты, которые Олег стащил у кого-то. Волков молча отдает одну Серёже, шарит по карманам, пытаясь найти зажигалку, честно выигранную в каком-то глупом споре, в котором участвовал Разумовский. — Серый, огонька не найдется? — Олег понял, что посеял где-то противную ярко-зелёную зажигалку, от цвета которой рябило в глазах. Такими же были стены в школе, которую ненавидели все. Сережа потянулся к рюкзаку, в котором лежали их тетради, на ощупь шарясь в открытой сумке. Так уж они договорились, что Волков, превосходящий в физической форме, будет носить учебники, а Серёга будет таскать лёгкие тетрадки и делать домашку за обоих, пока Олег разукрашивает наглые морды его обидчиков и сосется с девчонками из параллели. Пальцы пролезают в маленький еле как заклеенный карман, доставая оттуда коробку спичек из детдомовской столовки, откуда Сережа иногда таскает угощения от доброй Нины Васильевны, которая была просто без ума от Разумовского. Он подаёт обгрызанными пальцами спички Олегу, кутаясь в лёгкую джинсовку для холодной весны. Волков молча открывает коробок, в котором осталось равно семь спичек, и достает одну, зажигая ее, сперва преподнося огонь к сигарете Серёжи, а потом уже к своей. — Я слышал, что ты недавно Вовке морду набил, — Сережа затянулся, не спеша выдыхая пар, все ещё пытаясь согреться и укрыться от холодного ветра, из-за которого разлетались все ещё собранные в хвост волосы. — Пиздел слишком много, — хмыкнул Олег, внимательно смотря на сигарету, почему-то даже не приподнося ее к губам. Если Сережа держал сигарету эстетично, как блять в какой-то книге или в каком-то крутом фильме, то Олег зажимал ее большим и указательным пальцами, совершенно не заботясь о внешнем виде. После этой фразы он все же закурил, будто нехотя, хотя сам позвал Серёжу сюда после школы покурить, вместо того, чтобы ехать в детдом. — А если бы убил? — Да похуй, не скучал бы даже, — Олег поежился, облизывая сухие губы, скалясь, будто волк, который гордо рассказывает о своей жертве. — А если я умру? — Сережа потушил сигарету о ручку нераскаченной качели, кидая ее куда-то на землю, ведь тут не было поблизости урн, куда бы она отправилась. — Если я умру, то что ты сделаешь? — Я лягу вместе с тобой, — уверенно сказал Олег, пиная какой-то камешек, который лежал под облезлыми качелями. Он повернулся к своему другу, вскидывая правую бровь, — А к чему такой вопрос? — Просто, — Сережа пожал плечами, отбирая сигарету из рук Волкова, кидая ее куда-то рядом со своей, даже не умудрившись потушить. Олег переплел их пальцы, согревая холодные пальцы Разумовского, который тут же разъединил их руки. — Если я когда-нибудь умру, то не страдай по мне. — Я буду… — Олег не успел договорить, как Сережа резко вскочил с качелей, которые даже не тронулись, подобрал свой рюкзак и закинул его на плечо, требовательно смотря на друга. Олег вздохнул, тоже поднимаясь с качелей, которые слегка пошатнулись, тоже поднял свой рюкзак, отряхивая его от земли, с лёгкостью закидывая его на плечо, повторяя все действия Серёжи. — Погнали, а то нам от воспиталок влетит, — Сережа, не дожидаясь, развернулся, покидая детскую площадку, оставляя стоящего Олега позади, который не понял про их последний разговор много чего. Умереть что-ли собрался? Сигнал второй. Раздача ценных вещей. Сережа, кажется, со своими альбомами не расставался. Он таскал их с собой в школу, брал на дополнительные, прятал их под подушку или запихивал подальше в комод около кровати, чтобы никто их не нашел. Олег, разумеется, все потайные места знал, но никогда не лез, потому что не его дело это. Их знакомство началось с рисования, ведь когда детдомовские мальчишки доставали Серёжу, пытаясь отобрать у него рисунки, Олег вступился за него, вмазав несколько раз по их наглым мордам, хоть и знал, что эти ребята просто так этого не оставят. После этого Сережа захлопнул свой порванный в некоторых местах альбом, позволяя Волкову помочь ему встать. Сережа рисунки свои иногда показывал и даже рисовал при нем, но целый альбом никогда не отдавал — слишком личное. Олег тоже никогда не рассказывал ему о своей семье, а ещё не говорил, что сам он не русский, просто приехал с родителями в Петербург, но попал в этот детдом после их смерти. Они оба не готовы были раскрывать слишком личное, но доверяли друг другу так сильно, будто были друг другу братьями. Олег сильно удивился, когда Сережа, который встал со своей кровати, кинул ему на колени несколько альбомов. Волков поднял голову, вопросительно смотря на друга, не понимая, что ему делать. — Дарю, — махнул рукой Сережа, падая обратно на свою кровать, усаживаясь в позе лотоса. — С тобой нормально все? Заболел что-ли? — получить такое доверие от Разумовского безусловно было приятно, но все же это было слишком странно, поскольку никто, кроме самого автора, не мог взглянуть на шедевры. — Они все равно уже закончены, а тебе всегда было интересно посмотреть, — Разумовский уткнулся в свои руки, перебирая пальцами, не поднимая глаз на друга своего. — Ты бы убил за них, — хмыкнул Олег, открывая первый попавшийся альбом. На первой странице был нарисован ворон, который раскинул свои крылья, будто купол, укрывая целое здание, чем-то похожее на их детдом. — Точно отдаешь? — сомнения сковали все тело, разливаясь по венам. Такое чувство, что он крал что-то важное, а не просто просматривал рисунки, которые были нарисованы дешёвыми карандашами. — Точно, — уверенно кивнул Сережа, всё-таки поднимая голову. Олег чувствовал, что явно было что-то не так, но все же принял альбомы, пряча их к себе в шкафчик, чтобы посмотреть потом. В комнату вбежали Вовка с Петькой. Сигнал третий. Проблемы со сном. Олег закутался в одеяло сильнее, пытаясь снова заснуть. Он проснулся от холода, хотя сейчас весна, но даже так из-за дождей и холодного ветра казалось, что зима все ещё не прошла. На обочинах в некоторых местах все ещё лежало немного снега, но даже он уже исчезал из-за сильных дождей. Окно было сломано, поэтому продувало, болеть не хотелось. Олег перевернулся на левый бок, тут же вздрагивая всем телом. Сережа склонился над тумбочкой около своей кровати, делая что-то в какой-то тетради, буквально превращаясь в букву «зю», и Олегу стало слишком жаль его спину. Настольная лампа тихо освещала тетрадь. — Ты чего не спишь? — хрипло спросил Волков, даже немного удивляясь своему голосу. Не дай бог заболел, его воспитатели убьют. Сережа от неожиданности вздрогнул, ручка, которая каллиграфическим почерком выводила что-то, съехала, портя общую картину. — Не хочу, — Сережа зачеркнул что-то в тетради, совершенно не отрываясь от нее, будто она пропадет, если он посмотрит на Олега. — Что делаешь? — Сочинение тебе пишу, чтоб Марь Степанна тебя не убила, — Разумовский слишком заметно поставил точку в конце, захлопнув тетрадь, рукой отодвигая ее от себя, разминая затекшую шею. Олег нахмурился, хотя понимал, что в темноте этого видно и не будет. — Но я не просил! — А мне это и не нужно, все равно заняться нечем, — Сережа лег на подушку, укрываясь одеялом полностью, а не только ноги, как было до этого. — Сколько ты уже не спишь? Дня три? Больше? — обеспокоенно спросил Олег, поднимаясь на логтях, чтобы увидеть своего друга, но Сережа весь сжался, будто хотел спрятаться от всех и не высовываться никогда. — Эй, голубки, — свистнул Петька, недовольно поднимаясь с кровати, злобно смотря на своих соседей, но Олегу было на это плевать настолько сильно, что если бы Петька узнал, то заплакал бы. — Харе трепаться, утром поговорите. — Сходи нахуй, Петь, — огрызнулся Волков, все ещё пытаясь дождаться ответа от своего друга. — Все нормально, Волче, ложись спать, — Сережа отвернулся к стенке лицом, закрываясь одеялом с головой, лишь бы не разговаривать с ним. Волков хотел было возмутиться, но понял, что Разумовский ничего не скажет, а Петька с Вовкой ебало набить могут. В ту ночь Сережа так и не заснул. И следующие несколько ночей не спал тоже. Сигнал четвертый. Отсутствие действий в вещах, которые они любили. Сережа рисовать любил. Любил даже больше своей информатики, сочинений по литературе и разговоров о Боттичелли. Сережа всегда таскал с собой как минимум один листочек и несколько цветных карандашей. Мог рисовать на полу, на коленке, на парте или даже на спине Волкова, когда выходов действительно не было, а пол был грязным. Олег смотреть на художества Серёжи любил. Он любил смотреть больше за самим процессом, чем за готовым результатом. Он слушал часами о известных картинах и художниках, но, честно говоря, кроме Боттичелли он никого не запомнил, потому что Сережа им по-настоящему восхищался. Без умолку болтал, что где-то там скоро будет выставка картин, на которую он не сходит, а ещё на соблазнительный Эрмитаж, в который они должны были пойти на экскурсию. Сережа рисовать любил, хотя и собирался связать свою жизнь с созданием своего собственного приложения. После подаренных альбомов Сережа будто потух. Он не рисовал на переменах птиц, на тетрадных полях больше не было маленьких рисунков простым карандашом, за которые его ругали учителя. Совершенно н-и-ч-е-г-о. Будто он и не рисовал никогда. Их класс отправляется на экскурсию в Эрмитаж, о котором так мечтал Сережа, но, к удивлению Олега, тот даже об этом не говорил, да и не радовался особо. Если бы Разумовский из прошлого узнал про экскурсию в то места, о котором он мечтал, то тот бы уже выпрыгнул из штанов и улетел на Марс за несколько секунд, но сейчас Серёже было будто плевать. Будто это не он говорил без остановки про Эрмитаж и не рассказывал о снах, которые ему снились про это шикарное место. В автобусе было душно. Сегодня Питер радовал своей погодой, наконец спустя нескончаемых дождей решил показать солнце. Олег приземлился рядом с Серёжей на передние сиденья, поскольку задние уже были заняты парнями проворнее. — Серый, мы едем в место твоей мечты, — восторженно сказал Олег, будто он сам мечтал там побывать, хотя после длительных рассказов своего друга и правда хотелось провести там время. — Ты рад? Сережа просто кивнул, разворачивая голову к окну, откидываясь на кресло новенького школьного автобуса. Удивительно, что этот автобус и впрямь выглядел действительно новым без жвачек на сиденьях и порванных чехлов кресел. Этот автобус обычно выгоняли для экскурсий, поэтому Олег с Серёжей были тут впервые, разглядывая все мелкие детали. Хотя разглядывал все только Олег, Сережа же просто решил спокойно доехать, пропустить несколько уроков и уехать. — Пристёгиваться не будешь? — снова спросил Волков. Ремешки были слабые и не защитили бы в экстренной ситуации, хотя по правилам безопасности им и надо было пристегнуться. — У меня не получается его застегнуть, — пожаловался Сережа, не отрывая взгляда от окна, хотя ничего интересного не происходило, если не считать бегущего водителя в грязной рубашке и коротких шортах, которые были похожи на трусы. Олег молча пристегнул Серёжу, пытаясь не засмеяться с открывшейся картины, но все же не удержался, прыская со смеху. Разумовский повернулся к нему, слабо улыбаясь, тихо благодаря за помощь. — Как думаешь, сколько насекомых покусают его за зад? Сережа тихо засмеялся, убирая одним движением волосы назад, чтобы они окончательно не упали на глаза. — Все. Они тихо засмеялись, стараясь не обращать внимание на злой взгляд Елены Павловны, которая сидела впереди них. *** Ехали до Эрмитажа они недолго. Школьники лениво начали вылазить из автобуса, стараясь не обращать внимания на подталкивания училки ИЗО, которая отпросила их всего лишь на три урока, а не на весь день. Но класс специально тянул время, чтобы не идти на четвертый английский, который они ненавидели всей душой. Олег снова помог Серёже с ремнем, пропуская его вперёд на выход, пытаясь предугадать как же широко откроется рот Серёжи на вид Эрмитажа. Но Разумовский кинул лишь пустой взгляд на здание, молча пристраиваясь к колонне, которую составляла Елена Павловна, взглядом указывая Олегу встать рядом с ним. Волков нахмурился, не ожидая такой равнодушной реакции, пытаясь понять в чем же дело. Они зашли в здание, но Сережа был все такой равнодушный и не пытался рассмотреть все произведения вживую. Они проходили так по Эрмитажу несколько минут, слушая бессмысленную речь экскурсовода, но тут взгляд Олега зацепился за знакомую картину. Он ткнул локтем Серёжу в живот, что тому явно не понравилось по недовольному взгляду. Олег кивнул на картину: — Смотри, «Рождение Венеры», Боттичелли твой, — Олег уже приготовился уже слушать в сотый раз историю картины и биографию этого художника, но Сережа лишь молча кивнул, переводя взгляд обратно на экскурсовода. Что-то тут явно не так. Сережа не заговорил об этом ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Сигнал пятый. Самоповреждения. Моральная боль — самая сильная боль, которую человеку можно пережить. Его могут жечь заживо, срывать кожу или отрезать пальцы, но есть ли выход от сильной боли, когда она находится внутри тебя и от нее никак не спастись? Порез всегда вылечить можно, помазать мазью, поцеловать для заживления, но можно ли зашить разорванную душу обратно? Можно ли склеить разбитое сердце и вытереть не пролитые слезы? Можно ли вытерпеть ненависть к себе и тошноту от всего того, что пришлось пережить? Сережа всегда был особенным мальчиком. У него не было никаких болезней, но были длинные рыжие волосы. Он не бил других детей, лишь утыкался в свой альбом с рисунками, заступаясь за жертв озлобленных мальчишек, получая в два раза больше. Сережа не получал двойки, лишь выигрывал все олимпиады, получал по всем предметам пятерки и тянул их школу со дна своими знаниями. Серёжу не интересовали машины, лишь картины и классические произведения. Серёжу не интересовали девочки. Сережа любил своего друга. Он никогда не думал, что у него появится кто-то ближе, чем простой карандаш и листки, вырванные доброй воспитательницей для него. Олег появился неожиданно, врываясь в его жизнь, словно пожар, который не потушить. Сережа задыхался, сжимая свой альбом от мальчишек, когда Волков заступился за него. Тошнота к самому себе медленно подползла к горлу, когда он понял, что влюбился в своего лучшего друга. Теперь кинутые ядовитые фразы «Педик» практически от всех детдомовской парней приобретали смысл. Он опёрся руками на раковину с разводами, морщась от бледной кожи и ярких синяков под глазами. Он не спал уже давно, не ел нормально примерно столько же. Голова сильно кружилась. Сережа наклонился, плеская в лицо ледяную воду, пытаясь прийти в себя. Он мокрыми руками стянул ослабевшую резинку, снова завязывая волосы в тугой хвост на четыре оборота, чтобы учителя к нему не приебывались. Из искусанной губы пошла кровь вниз, проходясь по подбородку, спускаясь дальше. Сережа скривил губы, кровь пошла сильнее. Он прополоскал руки, закрывая воду, пытаясь аккуратно вытереть кровь. Вода попала на белоснежную рубашку, и Сережа тихо выругался под нос, обещая себе больше никогда не кусать губы в мясо, прекрасно зная, что не сдержит это обещание. Он снова ополоснул руки, вытирая их о брюки, потому что никаких салфеток или полотенец рядом не было. От голода тошнило, но тошнило ещё больше от внешнего вида и жалости к себе. Отрезать бы эти длинные патлы и покрасить в нормальный цвет. Сережа вернулся в класс, высасывая кровь из нижней губы по дороге, чтобы на уроке она не шла. Он тихо зашёл в класс, пытаясь не привлекать внимание, но, как на зло, все смотрели именно на него, как будто он был обезьянкой в цирке. Светлана Анатольевна махнула ему рукой, пропуская дальше, и Сережа быстрым шагом сел на предпоследнюю парту к Олегу, который обеспокоенно на него посмотрел. — Нормально все? — Олег положил свое руку на руку Серёжи, но тот мгновенно ее выдернул, будто от огня. — Чё за номер? — Сережа попытался что-то увидеть на доске, но перед глазами все темнело, будто он вот-вот сейчас заснёт. Олег странно на него посмотрел, ведь на доске крупными цифрами был написан номер, который им задали делать, пока училка читала какой-то модный журнал, но потом все же сказал, стараясь не обращать внимание на странное поведение, ведь если его будет беспокоить, то он расскажет. По крайней мере, Олег на это надеялся. Сережа дураком не был — это общеизвестный факт. Он всегда немного ел перед внимательным взглядом Олега, стараясь не съедать всю тарелку супа или всю запеканку, ведь тогда он бы прибавил килограмм сто. Олег любит девочек, девчонки в их классе все были стройные, будто с обложек журнала, которые читает Светлана Анатольевна каждый день. Он всегда уносил половину еды, ссылаясь на то, что наелся, а потом хотел выблевывать весь желудок, но знал, что Олег догадается. Олег не тупой. Душевые не работали ночью, но Сережа всегда стаскивал ключ к доброй Нины Павловны, которая обменивала ключ на конфеты из столовки, где Серёжу любили больше всех. Ему давали по несколько конфет, большую часть он носил Нине Павловне, а вот остальные он подкладывал Олега в тумбочку. Зачем Нине Павловне конфеты — он без понятия, но если она устраивает такой обмен, то надо. Сережа глупцом не был, самоубийцей — тоже. Он никогда не резал вены на руках — увидят. Олег уж точно, а потом в психушку его отправят, а Олега он больше не увидит. Небольшие шрамы располагались на бедрах, совершенно неглубокие, больше похожие на остатки белой гуаши. Сережа специально не давил на канцелярский ножик слишком сильно, чтобы не пошла кровь и чтобы все это не пришлось закатывать бинтом. Он возвращался в темноте и чаще всего спал в шортах, которые скрывали все небольшие шрамы. Если было слишком жарко, то спал в трусах, но при этом сразу же накрывался одеялом и приходил тогда, когда все спали, пытаясь сделать вид, что был тут давно. Олег ему не верит, Сережа сам себе не верит тоже. Но уродовать себя намного лучше, чем страдать от того, что Олегу нравятся девчонки. Сережа себя ненавидел, но знал, что Олег без него жить не захочет тоже. Сигнал шестой. Попытки суицида в прошлом. Наступает конец апреля, совсем скоро экзамены и выпускной, а дальше уже университет. Он и Олег знают, что поступят в МГУ очень сложно, но Волков в Серёжу верит, потому что соцсеть для свободы людей существовать должна. Сам же он поступает на экономический, пытаясь выучить всё наизусть, ведь нужно хоть как-то наскрести, чтобы учиться вместе с Серым. Он берет у него репетиторство, но Сережа от денег отмахивается, возмущённо смотря на друга, будто он делает это не из-за того, чтобы быть рядом с ним, а из-за денег. Платят ему другие одноклассники, потому что не хотят переплачивать репетиторам, да и половину денег, которые их родители отваливают, прячут себе по карманам. Серёже только в кайф делать им домашки и оставлять какие-то пометки для пояснения, тем более делать это за деньги, а не за макание головой в унитаз. А это уже чудо! Прошел месяц, чувства к Олегу так и не угасли. Волков заставляет его есть и внимательно смотрит за ним, чтобы еда не оказалась смыта в унитаз вместе с желчью. И жизнь, вроде как, начала налаживаться, если бы не экзамены и давление со всех сторон. Все ждут каких-то невообразимых результатов от него, будто он не сдает самые тяжёлые экзамены. К информатике он готовится меньше всего, знает, что сдаст, уверен, что хотя бы на девяносто. От математики уже тошнит, но помогать Олегу — дело хорошее. Тот улыбается ему всегда и просит объяснить даже самые элементарные вещи. Сережа фыркает, но берется объяснять с помощью наспех начерченных палочек на ладони. Ненависть к себе никуда не делась, но сейчас хотелось бы больше уделить сил экзаменам. Но когда Сережа видит Олега с Олей, то все меняется. У Оли аккуратное каре, черные волосы и зелёные глаза. У Оли аккуратные пальцы с черным маникюром и грудь второго размера. У Оли в гардеробе рокерские шмотки, клёвые родители и ярко красная помада. У Оли нет ничего схожего с Серёжей. Олег зависает с ней, забрасывает подготовку к экзамену по математике и обсуждает громко «Арию». У Олега радостно светятся глаза, руки лежат на ее плечах, а широкая улыбка не сходит с лица. У Оли фарфоровая кожа, ни одной царапины и подкрашенные ресницы. У Серёжи бледная неравномерная кожа с синяками под глазами, бедра все в шрамах и свои длинные ресницы, залитые по ночам слезами. Вова с Петькой ушли на очередную пьянку с ребятами из соседней комнаты, и Сережа решительно ищет ножницы, роясь во всех шкафах. Ножницы обнаруживаются в комоде Вовки, поэтому Сережа без зазрения совести берет их, как расплату за все мучения от его шуток и ударов в живот. Ножницы старые, ржавые и большие. Сережа сомневался, что эти ножницы вообще могут работать, но помотал головой, отгоняя все мысли. Он распустил свой хвост, руками растрепывая длинные волосы, которые прямыми прядями свалились на плечи. Зеркала в комнате не было, поэтому пришлось все делать без него. Сережа выдохнул, пытаясь успокоиться и вбить себе в голову, что так надо. Он поднес ножницы к первой пряди, закрывая глаза, отрезая волосы. Ножницы, на удивление, резали намного лучше, чем выглядели. Сережа почувствовал, что прядь упала ему на колено, всхлипывая, ведь было довольно грустно прощаться с волосами, которые он так долго растил. Ножницы пошли дальше, отстригая ещё одну прядку, но Сережа сжал ножницы в руках, не в силах больше отрезать. Ножницы воткнулись в ладонь. Сережа открыл глаза, смотря на кровавую дорожку, которая побежала прямо по запястью, когда он поднял руку, чтобы получше рассмотреть. В голову залезли дурные мысли, но он не в силах был им противиться, поэтому раскрыл ножницы шире, приставляя лезвие к запястью, пытаясь вдохнуть заложенным носом воздух. Его плечи дрожали, но нужно было успокоиться и сосредоточиться, иначе ничего не получится. Он слегка надавил, уже собираясь провести поперек запястья, как вдруг открылась незапертая дверь. — Серый, Олька такое сказала, — Олег не обратил сильного внимания на занятие сидящего Серёжи, становясь к нему спиной, тихонько закрывая дверь, чтобы не хлопать. Он повернулся, а лицо его исказилось в ужасе. Волков тут же быстро среагировал, выхватывая ножницы из дрожащих рук, не понимая что ему делать, когда увидел кровь на ладони, бежавшую вниз. — Ты чё… — Сережа открыл заплаканные глаза, мотая головой из стороны в сторону, кровавой ладонью пытаясь вытереть бегущие слезы, размазывая кровь по лицу. Олег быстро схватил нетронутое запястье, утягивая ладонь подальше от заплаканного лица. Он прижал Серёжу к себе, крепко обнимая его, чувствуя, как из глаз побежала одна слеза. Он не мог понять что произошло и не мог принять то, что было бы, если бы он пришел чуть позже. — Мне так жаль, — прошептал Сережа, кровавой рукой забираясь в волосы к Олегу, утыкаясь лицом в его шею. Волосы с левой стороны казались неприлично короткими, которые не щекотали шею. Олег прижал его ещё ближе, откидывая ножницы куда-то на пол. Было страшно. — Ты… Зачем? — Олег оторвался от Разумовский, пытаясь взглянуть ему в глаза, но тот опустил голову. — Теперь зато у меня волосы короткие, — хмыкнул Сережа, а после резко поднял голову, смотря на растерянного Олега, — Дострижешь? Волков не понимающе посмотрел на друга, который хотел только что попрощаться со своей жизнью, а потом медленно кивнул: — Достригу. —Сережа вымученно улыбнулся, радуясь внутри себя, что Олег не дал ему сделать этот непоправимый шаг. Он ведь даже записку прощальную не написал для красоты. Олег положил ему руки на щеки, быстро притягивая к себе, неощутимо целуя. Сережа замер, не понимая, что ему делать и как себя вести. — Достригу. Сережа устало положил голову на плечо Олега, впервые нормально засыпая за несколько недель. Олег обнял его за плечи, мысленно делая себе пометку, что отпиздит того идиота, который держит ножницы здесь. Сережа последний месяц выживал, а не жил, но сейчас он уверен, что все наладится, потому что сквозь сон слышит тихие ругательства Олега на Вовку и чувствует свежий бинт на своей ладони. Сережа хочет жить. Сигнал седьмой. Счастье и умиротворённость. Выпускной был в самом разгаре. Все экзамены сданы, аттестаты получены, а сейчас выпускники веселились в каком-то неизвестном кафе, на название которого никто даже внимания не обратил. Сережа единственный, кто закончил все одиннадцать лет с красным аттестатом. Олега пробирает ужасная гордость, будто это он учил его всему. У Олега же синий диплом, как и у всех остальных, но Сережа поздравлял его так, будто эта картонка была сделана из золота. Все выпускники отмечали одни, без взрослых и учителей, на что им огромное спасибо. Диджейский пульт арендовал себе Леха, который уже набухался так, что поддавался на уговоры девчонок и включал медляки. Сережа предусмотрительно сбежал с этого балагана, не желая, чтобы кто-то отдавил ему все ноги, но на выходе какой-то идиот облил его рубашку, даже не извинившись. Сережа громко послал его, но тот не обернулся, продолжая пьяной походкой направляться в главный зал. Сережа вышел на балкон, рассерженно пыхтя, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и он начнет дышать огнем — и это вовсе не из-за шампанского. Теплый ветер приятно обдувал. Немного отросшее каре из-за него лезло в глаза, но Сережа терпеливо поправлял волосы, напоминая себе, что это лишь его ошибка, и если бы было в тот вечер нормальное зеркало, то волосы можно было бы спасти, а так Олег сделал все, что мог. Мысли об Олеге грели душу. Вспомнишь солнце — вот и лучик. Дверь на балкон открылась и рядом с ним встал Волков, оглядывая его испорченную рубашку. — Отдать свою? Сережа закатил глаза, незамедлительно фыркая: — Чтобы ты потом своим шикарным телом перед всеми светил? Ну уж нет, ты так можешь делать только мне! Олег засмеялся, снимая с себя пиджак, кидая его в возмущённого Серёжу. — Надевай давай, а то эта хрень выглядит так, будто тебя пырнули. Сережа снова фыркнул, все же надевая пиджак, который, как и ожидалось, оказался ему большим. Он пах крепким одеколоном, дешёвыми сигаретами и немного потом. Он пах Олегом. — Там Катька стриптиз собирается устроить, — Олег залез в карман своего пиджака, бессовестно лапая сквозь него Серёжу, который ударил этого жука по руке. Олег улыбнулся, доставая сигареты. В них было как раз две последние. Сережа сам вытащил одну, снова закатывая глаза. Кажется, после начала их отношений, он правда продырявит свой череп своими же глазами. — Иди посмотри, — Сережа достал спички из кармана брюк, в которых все так же оставалось шесть штук. — Не ревнуй, солнышко моё, я только тебя люблю, — Олег звонко чмокнул губами, на что Сережа снова закатил глаза, пытаясь скрыть предательскую улыбку, которая так хотела появиться на губах. — Арию тоже, — недовольно проворчал Разумовский, ведь Олег каждое утро будил его текстами арии. Нет, у Олега правда потрясающий голос, Сережа с радостью слышал бы его всю жизнь, но просыпаться под «Засыпай на руках у меня, засыпай» было не очень круто. Особенно когда нужно было вставать, а не спать. — Арию невозможно не любить, — Олег подразнился, выпуская пар изо рта. Сережа убрал сигарету в карман, не желая курить именно сейчас. — О, подожди, у меня для тебя сюрприз! — Олег пошарил руками по карманам, пытаясь что-то найти. — Ты перестанешь будить меня под Арию? — Я сказал сюрприз, а не чудо! — возмутился Олег, всё-таки находя что-то в заднем кармане сжимая в руке. Он медленно начал опускаться на одно колено, на что Сережа удивлённо поднял брови, желая пошутить, но всё-таки понял, что лучше не портить этот момент. Олег опустился на одно колено, разжимая свой кулак, в котором оказалось кольцо от пива. — Серёж, ты выйдешь за меня? Разумовский засмеялся, утыкаясь лицом в широкие рукава пиджака: — Ты делаешь мне предложение кольцом из-под пива? Серьезно? — То есть тебя смущает кольцо, а не то, что я делаю предложение в гомофобной стране? — Олег не понимающе посмотрел на своего бешеного, который опустился рядом с ним на колени. — К гомофобии я привык, а вот на кольцо серебряное я рассчитывал, — усмехнулся Сережа, улыбаясь от этого глупого поступка. — Да, я согласен. — Волков буквально засиял, аккуратно поднимая руку Серёжи, и уже через секунду кольцо оказалось на его безымянном пальце. Они слились лбами. Сережа улыбнулся этому дурацкому поступку. Волков утянул его в нежный поцелуй, обнимая за талию, прижимая ближе к себе. Сережа запустил руки в короткие волосы, счастливо улыбаясь в поцелуй. Ему было плевать на выпускной, плевать на происходящее вокруг. Сейчас с ним рядом был его Олег и немного узкое кольцо из-под пива. Конец. Сережа вытянул ноги, блаженно улыбаясь, когда Олег начал массировать ему голову. Сейчас было шесть утра, людей на пляже не было, они одни отдыхали здесь, наслаждаясь ярким солнцем и лёгким ветерком. — О чем задумался? — тихо спросил Олег, пытаясь не нарушить своеобразную медитацию своего мужа. Они обручились совсем недавно, уехали в Венецию на медовый месяц. Здесь было тихо и спокойно. Не беспокоили ошибки в соцсети, не было вечно светящегося персонала и грубых людей на улице. Они как будто попали в какой-то рай, обходя чуть ли не всю Венецию каждый день, ведь Серёже хотелось посмотреть все и сразу, Олег не мог его удержать. — Вспоминаю твое предложение, — улыбнулся Сережа, открывая глаза, тут же щурясь от солнца. Олег закрыл своей ладонью ему глаза, и Сережа почувствовал развивающееся тепло в душе. Он все ещё не мог поверить, что такой потрясающий мужчина был его мужем. Он посмотрел на кольцо Олега на безымянном пальце, которое было точной копией его кольца. Кольца выбирал Олег, который советовался с Серёжей и Юлей — их общей подругой. — Просто признай, что это был самый романтичный момент в твоей жизни, — фыркнул Олег, зная, что вслух Сережа это никогда не скажет. — Да, с моей то обосранной рубашкой. — Я отдал тебе свой пиджак! — А потом полапал меня, — Олег не видел, но был уверен, что Разумовский закатил глаза. — Как будто ты был против. — Я всегда за, любимый, — Сережа отодвинул руку Олега, потянувшись вверх к своему мужу, утягивая его в очередной поцелуй. Они жили так, как и мечтали. Вместе. Сережа создал свою соцсеть, которая сделала его самым богатым и известным человеком Питера, Олег всегда был рядом, а ещё они наконец по-настоящему поженились, каждый раз смотря на одинаковые кольца на своих пальцах. Они были по-настоящему счастливы. И помните! Если вдруг у вас есть все первые шесть сигналов, то седьмой всегда будет сигналом свободы. Обретёте вы ее с помощью любви и счастья или же с помощью убийства себя, — после страданий всегда наступает свобода. Помните, что суицид всегда будет выбором человека. Он может сделать это из-за несчастливой жизни, но для каждого такого человека есть человек, который поможет ему осуществить седьмой шаг в неизвестность. Я надеюсь, что каждый человек с шестью сигналами обретёт своего Олега Волкова и будет счастливым Сергеем Разумовский. И помните! Жизнь у вас всего лишь одна, не потеряйте ее.