Декабрь в этом году с тобой

Дождь, солнце и облачность.

Весна, лето, осень и зима.

365 дней.

Ты в каждом из них.

***

Декабрь в этом году выдался удивительно тёплым. Только-только прошёл обед, а в домах уже зажигаются керосиновые лампы и свечи, прогоняя ранние сумерки. На каждой без исключения кухне Берлина кухарки и домохозяйки готовят маринованную капусту, картофельный салат и запечённых гусей. В кастрюлях доходит глинтвейн, а в прохладе кладовых сидит и дожидается своего триумфального подношения к столу штоллен. Предвкушение праздника разглаживает вечно хмурые лица рабочих; на улицах чаще слышен смех и пожелания хорошо провести приближающиеся праздники. Рождественская суета набирает и набирает обороты и резко прекратится лишь в тот момент, когда все семьи соберутся вместе за одним столом в украшенных елями гостиных. Скорее, скорее! Вылетев из массивных дверей университета и ссыпавшись вниз по ступенькам, он бежит, не чуя под собой ног. Бежит туда, где находится его душа, а бренное тело всё ещё в пути. Стрелки больших часов на перекрёстке не замедляют свой ход ни на миг, но они наверняка ошибаются, ведь не может же он опаздывать на целых двадцать минут?! Ох, вот бы у него была способность мгновенно переносить свою массу и энергию в пространстве! Но природа распорядилась иначе, а потому всё, что у него есть, — быстрые ноги и горячее сердце, чей ритм то радостно ускоряется в предвкушении предстоящей встречи, то… Он шарахается в сторону от проносящегося мимо автомобиля, сбивая с ног мальчишку с вечерними газетами. Спешно собрав с брусчатки ворох листов и сунув юному почтальону марку за неудобства, он снова бежит. И сердце снова сжимается в беспокойстве, ведь вполне может статься, что его уже никто не ждёт. За углом начинается финишная прямая. Мимо проносятся витражные стекла книжного магазина, шляпная лавка, цирюльня, булочная. Длинные ноги без труда перепрыгивают ограду, чтобы срезать путь через лужайку, которая не видела в этом году ни единой снежинки. Прохожие неодобрительно цокают. Знали бы они, что он не просто какой-то там студент, а уже целый преподаватель, и осуждающие взгляды грели бы спину сильнее, а шепотки были бы громче. Он усмехается этой мысли. С его-то пунктуальностью сомнительно, что он когда-нибудь приобретёт привычку ходить чинно и спокойно, огибая все углы и заборы. Но в конце концов, ему двадцать семь, жизнь кипит и за ней не угнаться стариковским шагом! Улыбка съезжает с лица, сердце снова трогает холодком, как только в поле зрения появляется памятник Фридриху Великому. Вдруг он опоздал окончательно, так, что ничего уже не исправить? Но нет, надежда ещё теплится в нём, и, уцепившись за неё, он влетает на бульвар перед постаментом. Сегодня вечером намечены праздничные гуляния, и в толпе непросто выхватить знакомое лицо. Он вглядывается в каждого прохожего и вдруг слышит громкое: — Мама, снежок! Ребёнок показывает пальцем, кажется, прямо на него. Точнее, на его макушку. Неудивительно — отливающие снежной белизной волосы, доставшиеся ему от матушки, часто притягивают к себе внимание. И дети больше всех изумляются этому фокусу генных хитросплетений. Однако сегодня его особенность затмил первый в этом году, решивший появиться лишь в сочельник, самый что ни на есть настоящий снег. Люди поблизости машинально запрокидывают головы вверх. Лишь он один смотрит в другую сторону. Его лихорадочно ищущий взгляд останавливается на аккуратном ушке. Чёрный камушек в круглой серёжке блестит, подмигивая ему. Тёмные длинные волосы подвязаны шёлковой лентой. Новомодная стрижка «гарсон», для которой девушки без сожалений отрезают свои длинные локоны чуть ли не под корень, обошла их стороной. Они рассыпаются по плечам поверх кремового пальто и не спрятаны под шляпками-колокольчиками, полюбившимся дамам всех возрастов так сильно, что кажется, они даже спят в них. Бульвар многолюден. Его, замершего посередине, обходят мужчины и женщины. Они гуляют, согреваются чаем, обсуждают политику, инфляцию двадцатых годов, налоги и планы на Рождество и будущий год. Их разговоры сливаются в пёстрый безликий шум где-то на фоне, а он так и застыл в неверии. Неужели она всё ещё здесь, всё ещё ждёт его? Руки держат маленькую сумку. Из-под полы пальто показывается подол платья. Длинные ноги венчают ботинки на маленьких каблучках. Да, она высокая — ей почти не приходится поднимать голову, как всем остальным, чтобы посмотреть ему в глаза (восхитительный факт, по его скромному мнению), но эти каблучки идут ей точно так же, как и уверенность, которую она носит, не снимая. Ноги не отбивают взволнованный ритм, руки не теребят сумку и рукава пальто. Она спокойно стоит и в окутавшем бульвар свете ламп выглядит, как рождественский ангел, которому надоело притворяться обычной ёлочной игрушкой, и он решил одним глазком взглянуть на мир смертных. Она наблюдает, как снег укрывает бульвар, и, наконец, ловит его взгляд. И в её глазах ни капли разочарования, которое он заслужил. Карие радужки светятся теплом и узнаванием. Уголки губ приподнимаются в улыбке. Два шага навстречу к нему. — Вопросы науки всё же дали этому гению передышку? — беззлобно подшучивает она. — Прости! Прости-прости! — отмирает он и сбивчиво начинает объяснять, какой он бестолковый, и как так вышло, что он совершенно бестолково опоздал. — … и у нас ещё полно времени добраться до вокзала, так? Где твои вещи? Только сейчас он замечает, что маленькая сумочка в руках и есть весь её багаж. — Я не поеду, — произносит она и, оказывается, уже не первый раз, но он так тараторил, оправдываясь, что не услышал сразу. — Что? Почему? Она решает ещё самую капельку подразниться и повременить с объяснениями, наблюдая за калейдоскопом выражений на его лице. Вот он не верит её словам, а в глазах застыло удивление. Вот оно сменяется робкой надеждой на то, что его план месяцами писать письма за тридевять земель теперь можно забыть, как страшный сон. И вот улыбка озаряет его лицо, а она впервые за всё время их знакомства начинает смущаться. Носок ботиночка прочерчивает полукруг на свежевыпавшем снегу под судьбоносные слова: — Я хочу остаться с тобой. Он ждёт продолжения. Ждёт, когда она назовёт истинную, более весомую причину отменить поездку. Потому что всё не может быть настолько просто. Но она замолкает. Её глаза сияют и будто спрашивают: «Ну что же ты, неужели не рад? Ведь ты и есть та самая причина!» Он снова абсолютно нелепо впадает в ступор. Ведь ещё ни разу в жизни никто не выбирал его просто за то, что он есть. Он прилежно учился, работал и рвался на части, стараясь всё успеть и стать умнее, сильнее, ценнее в глазах окружающих и в первую очередь — своих родителей. Но что бы он ни делал, этого никогда не было достаточно. «Мы вложили в тебя столько сил», «А вот сын у Майеров уже получил докторскую степень…», «Что хорошего в том, что ты соавтор статьи по физике? Ты бы уже мог стать автором…» и всё в таком духе. Но, оказывается, его взлёты и падения, успехи и неудачи не настолько важны, как он сам. Его одного достаточно, чтобы бросить курс по зоологии и отменить поездку с экспедицией в Африку. Потому что желание её сердца остаться с ним перекраивает любые планы с лёгкостью и без сожалений. Ботиночки вдруг отрываются от земли. Огни бульвара смазываются, пока её, схватив, кружат в объятии. Она, конечно, требует поставить её на место, но слова теряются в счастливом смехе. Ведь это значит, что завтра — завтра, а не в какой-то бесконечно далёкий день через бог знает сколько времени — они увидятся вновь. Время здесь не замрёт в ожидании её возвращения. И совместные планы, цели, мечты не будут отложены в долгий ящик, а станут реальными, осязаемыми. Декабря теплее в его жизни ещё не бывало.

***

Декабрь в этом году выдался удивительно мерзким. Скачки температуры из минуса в плюс и обратно превратили дороги в грязное подстывшее месиво из глины, камней и остатков сухой травы. Он ставит сапог, не выбирая определённого места, — особого смысла в этом нет, когда повсюду раскинулась голая, вспаханная гусеницами танков земля. Чьи-то ноги высовываются из-под днища автомобиля, и, подойдя ближе, он решает обозначить своё присутствие. — Кхм! Приходится основательно прокашляться, прежде чем эти ноги приходят в движение и вытаскивают из-под машины тело в рубашке цвета хаки. Последней показывается голова. Глаза быстро и оценивающе пробегаются по пришедшему снизу вверх, а голос радостно восклицает: — Привет! Он не знает, от чего лишается дара речи, от неожиданной фамильярности вместо уставного приветствия или этой тёплой улыбки, что так сильно контрастирует со строгой формой. Появляется желание подать руку, чтобы помочь незнакомцу подняться, но все силы уходят на попытки отвести взгляд от лица, лежащего буквально у его ног. И как же это сложно. Внимание притягивает абсолютно всё: разлёт чуть приподнявшихся в немом вопросе бровей, ореховые глаза с золотистыми крапинками, ложбинка над верхней губой. Какой абсурд. Это ему следует пасть на колени или даже лечь, чтобы снизу вверх взирать на неземное существо перед ним. Пока он с ужасом анализирует ход своих мыслей, солдат (и, очевидно, механик) устаёт ждать ответного приветствия. Он поднимается, отряхивается и начинает собирать инструменты. Руки в масле обтёрты о какую-то тряпицу, гаечные и разводные ключи, отвёртки, плоскогубцы и прочее отправляется в кофр. Взгляд перескакивает с очередного взятого в руки инструмента на эти самые руки — рукава закатаны до локтей и обнажают загорелые предплечья с обвившими их венами. Мышцы двигаются под кожей, и он решает всё-таки перестать пялиться на этот разврат среди бела дня и переводит взгляд обратно на лицо. На лоб солдата падает чёлка, а сзади длина чёрных волос проходит ровно по границе терпения старшего прапорщика. Видимо, их хозяин не прочь носить причёску подлиннее, но попробуй отрастить ещё хоть миллиметр — и будет неизбежна выволочка, после которой его обреют наголо. Механик вновь опускается на землю и лезет под машину. В течение двух секунд, которые требуются, чтобы поднять какую-то забытую гайку, его мускулистые ноги, спрятанные под грубой тканью штанов, тоже подвергаются пристальному облизыванию взглядом сверху донизу. — Готово! Можешь ехать. И подай мне, пожалуйста, китель. На сидении лежит. Он уже тянет дверь с водительской стороны, чтобы выполнить просьбу (все ещё слишком наглую для солдата по отношению к офицеру, между прочим), но вдруг приходит в себя. Дверь, жалобно скрипнув, так и остаётся открытой, пока он с тоской смотрит вдаль и думает, как бы преподнести сложившуюся ситуацию с лучшей для него стороны. — Не умеешь водить? Проницательность вопроса заставляет его вздрогнуть. Да, он ожидал найти здесь водителя — единственного знакомого с этого края фронта, — а нашёл… Лучше не задумываться о том, что нашёл, иначе среди этих вещей точно окажется его бесславная капитуляция перед обворожительным незнакомцем. Он мысленно отмахивается от слова «обворожительный» и цедит сквозь зубы: — Нет, просто даю остальным шанс проявить свои таланты. И досадно поджимает губы, прикидывая, сколько займёт путь пешком. Ну, если выйти прямо сейчас, то… Со стороны солдата неожиданно слышится смех, низкий и негромкий, и если коснуться кожи за ушами, то можно обнаружить побежавшие там мурашки. Обернувшись, он вдобавок видит зажмурившиеся глаза и сморщившийся нос, как будто брошенное замечание искренне того развеселило. — Ладно, — вдруг совершенно спокойно говорит солдат, — Садись, отвезу. И оказывается, предел удивительных вещей на этот день не исчерпан, ведь на водительском сидении обнаруживается офицерский китель. Новый знакомый — никакой не солдат. Они оба — капитаны. Они равны. Тот усаживается на место и вставляет ключ в замок зажигания, а сидящий рядом с ним пассажир мучается выбором, какой из миллионов роящихся в голове вопросов озвучить первым. Хочется, чтобы это не выглядело ни как допрос, ни как, боже упаси, флирт. Ведь пять минут назад мир, кажется, перевернулся лишь для него одного. Он решает начать с простого: — Как давно ты здесь? — С начала войны. А ты с юга? Из… дай подумать… Саутгемптона? — Какая проницательность, — равнодушно замечает он, пытаясь не выглядеть удивлённым. Он чувствует себя до жути беззащитным перед поселившимся внутри незнакомым ощущением, а потому пытается вести себя как обычно. То есть быть циничным и резким. Хоть это и последнее, чего ему сейчас на самом деле хочется. Новый знакомый, кажется, не замечает едкости в его словах. — Просто я встречал людей оттуда, у всех вас есть небольшой акцент, — объясняет он и прикусывает губу изнутри, а уголок дёргается, будто ему хочется ещё что-то добавить, но он сдерживается. — Что? — Мм? Да ничего, — и так же спокойно и невозмутимо продолжает он, глядя вдаль, — Просто думаю, что у тебя он особенно милый. Милый? Его, офицера Британской армии, уже дважды обезоруживают за последние полчаса! И кто? Другой офицер Британской армии! Возмутительно! Пока лицо пытается безуспешно согнать румянец со щёк, а сам он думает над тем, как на это ответить, механик (это прозвище надёжно закрепилось за ним), к счастью, меняет тему: — Так как же ты здесь оказался? Он с неохотой начинает рассказывать о фальшивой причине своего перевода — ранение руки и лёгкого в боях на Ла-Манше, из-за которого теперь он сухопутная крыса (прозвище удостаивается нескольких восхитительных смешков), а не морской офицер. Немного подумав, с лёгкостью делится и настоящей — драки с сослуживцами и ссора с начальством. И даже сам почти улыбается, когда новый знакомый в шутку нарекает его хулиганом. Справедливо. Случайные встречи множатся, но зачастую удаётся лишь поймать быструю улыбку в свою сторону или обменяться приветствием. Или иногда понаблюдать за тем, как механик в точности оправдывает своё прозвище — этот человек умеет найти подход к любой технике, а из-за нехватки людей частенько берётся за починку чего угодно. А больше всего восхищает то, как он пишет и читает письма для раненых, выбивает солдатам лишнюю порцию пайков, помогает младшим товарищам и словом, и делом. Легко находит общий язык с кем бы то ни было. Рядом с ним он и сам невольно выпутывается из кокона своей социальной неловкости, и хоть всё ещё говорит односложно и только по делу, впервые не чувствует себя белой вороной. Раньше в плане общения он был просто безнадёжен. Отец настоял, чтобы он ушёл на флот, чтобы из него выросло «хоть что-то путное». Там он хоть и дослужился до капитана, но от клейма сынка богатых родителей избавиться не получилось. Ведь как доказать, что всё это благодаря собственному упорству и что отец скорее бы удавился, чем стал содействовать в его продвижении по службе? Так что общение с сослуживцами не задалось с самого начала. Письма домой он не писал. Попробуй сообщить отцу, что он теперь капитан, как в ответ придёт вопрос, почему он всё ещё младший офицер, а не старший. На суше должно было стать лучше, в конце концов, в этих местах его никто не знает, но уже озлобленный и закрывшийся, он не находил контакта ни с кем. И перестал даже пытаться его найти. Но всего пара недель с их встречи — и с его языка перестают сплошным потоком сыпаться колкости и язвительные, ядовитые замечания. Ещё пара дней — и глаза, что могли посоперничать за первое место по угрюмости с вечно-свинцовым английским небом, вдруг снова сияют ярко-голубым. — Зачем тебе это? — спрашивает он, стоя перед открытой дверью со стороны водителя и чувствуя себя крайне неуверенно. — Просто показалось, что тебе хотелось бы научиться водить? Извини, я ошибся? — улыбка, что обращена к нему, всегда лишь к нему, чуть тускнеет. — Я хочу, ты прав. Но какая тебе от этого выгода? За время их знакомства он уже пару-тройку раз получал повод усомниться в том, что в этой жизни ничто не даётся просто так. Но не так-то просто вытравить из себя годами взращиваемое убеждение «хочешь что-то получить — заплати». — Весело провести время с другом звучит, как выгодная сделка? — отвечают ему, и, не дожидаясь ответа, зовут, — Давай, залезай уже! Так что ещё пара часов — и он уже вполне уверенно ведёт автомобиль, слушая похвалы и наставления от сидящего рядом друга. В канун нового года тот целует его. Осторожно и ненастойчиво. — Не слишком рано? — спрашивают шершавые, но такие манящие губы в полудюйме от его собственных, выдыхая пар. Температура опять упала ниже нуля. Тихий смешок. Война стирает понятия «рано» и «поздно», есть только сейчас. Но эта забота — во всём, что он для него делает — невыразимо приятна. Он мотает головой, тянется пальцами к лицу напротив, чтобы огладить высокую скулу, произнося лишь: — В самый раз. Губы опять сливаются в поцелуе, на этот раз смелее, но всё так же мягко, чтобы не разрушить момент. И как бы усердно холод ни пытался пробраться под китель, согретое сердце не даёт его почувствовать. Пожалуй, этот изначально мерзкий декабрь будет одним из самых чудесных.

***

Декабрь в этом году выдался удивительно безбашенным. В боковом зеркале видно, как ветер треплет короткие платиновые пряди и развевает бахрому на кроп-топе. Круглые солнцезащитные очки прячут глаза от испепеляющего солнца, а язык щиплют кислые леденцы. Полный кайф! На тонких, аристократически бледных запястьях болтаются фенечки. И у него такие же — её взгляд падает на загорелую руку на руле. Никакого отношения к хиппи они не имеют, ведь безразмерные юбки в пол и широкие штаны никак не сочетаются с её шикарными ногами. Вот и сейчас они лежат, облачённые в мини-юбку и закинутые на бардачок, и слепят своей красотой. Короче говоря, эти плетёные браслеты — просто напоминание о том клёвом дне, когда они познакомились на концерте местной рок-н-ролльной группы. Все стекла опущены, и через них внутрь салона, как в ловушку, попадается горячий ветер, грохочет в ушах, путает волосы, бьётся о пластик и металл и выскакивает прочь. Снова и снова. Лето только началось, но на севере уже невозможно находиться в каменных джунглях городов. Палящее солнце создаёт мираж, дорога впереди плавится, стекая жидким асфальтом с холмов. Машина уносит их на юг, к океану. Они ещё не решили, где бросят кости, но у неё полно знакомых в Буэнос-Айресе и близлежащих деревушках на побережье, так что всё образуется как-нибудь само собой. — Детка, давай что-нибудь поживее, а? — поворачивает она голову в его сторону. Модные Fleetwood Mac пытаются перекричать ветер и, надо сказать, получается у них отлично, ведь громкость выкручена на полную. Но размеренному темпу песни The chain не хватает спонтанности, драйва и жажды жизни, которой пропитан весь воздух вокруг них. — Поищи в бардачке! — кивает он. Кассеты приземляются на колени одна за другой, пока она, наконец, не находит понравившуюся. — Во, это тема! — одобрительно кричит она и скармливает её проигрывателю. Она начинает качать головой в такт ударным. Боковым зрением ей видно, что его взгляд всё чаще отрывается от дороги, всё дольше задерживается на ней, и она купается в этом внимании. Подпрыгивает на сидении, громко пропевает каждую строчку песни Barracuda вместе с Heart, выбрасывая руки в воздух, будто это её личный концерт. Когда дело доходит до конца куплета, она высовывается из окна, чтобы выплеснуть всю свою энергию и ликование в мир и распугать редких птиц на обочине своим пением-визгом. Он смеётся. А потом он что-то кричит ей. Не слышно ни черта, вокруг них шумит и орёт буквально всё. — Что?! Её голова возвращается в салон. — Выходи за меня!!! Крик выходит очень громким, попав точно в пропасть тишины между предыдущей и следующей песней. Очки съезжают с её переносицы, и мир, окрашенный в розоватый флёр, снова предстаёт перед глазами в своём истинном свете. Всё, на что её хватает, — сказать: — Ты гонишь. И уставиться огромными небесно-голубыми глазищами на него, не моргая, словно сова. У него не находится даже слов на это, он лишь отнимает одну руку от руля, неопределённо машет ею в воздухе, пока брови страдальчески ползут вверх и всё его лицо выражает неподдельное сожаление о сказанном. — Прости. Забудь. Хоть он и старается спрятать свои истинные чувства поглубже, губы поджимаются в тонкую печальную линию. Её вдруг подбрасывает на сидении с осознанием того, что только что произошло и что именно она ляпнула, а в голове начинается обратный отсчёт. Десять, девять, восемь… Если промедлить, момент будет упущен! — Стой-стой-стой! Подожди. Если ты это серьёзно… — она замечает, как его губы сжимаются сильнее в твёрдом намерении не показывать и крупицы того, насколько уязвимо и глупо он сейчас себя чувствует. Костяшки пальцев на руле белеют. Четыре, три, два… Ещё пара секунд, и он спрячется, закроется от неё окончательно, и больше никогда не спросит, так что она выкрикивает, — Да! Конечно, да, твою мать! Я согласна! Один, ноль. Она дышит тяжело и сердце колотится отчаянно, словно она бежала марафон. Успела? Спасла жизненно важный момент? — Ты… — начинает она, но не знает, чем разбавить повисшую тишину. Ничего не приходит в голову. Но его руки, наконец, перестают душить руль, а губы произносят, тихо, но чётко: — Значит, да? — Да! — Да? — ДА! Она смеётся, думая, в каком же грёбаном ужасе будут её родители. А он снова улыбается и это ощущается, как победа. Его улыбка полна неприкрытого счастья, и знать, что ты тому причина — так сладко, что не передать словами. Он находит её руку рядом с собой. Губы прижимаются к запястью, к ладони, находят каждую из подушечек пальцев. Она вздыхает, смотря во все глаза, желая в подробностях запомнить сегодняшний день. Запомнить его таким. Глаза из-под светлых ресниц смотрят на то, как по его шее скатывается капля пота. Из-за жары он снял рубашку и накинул на спину, чтобы не прилипать к коже сидения, так что эта капля свободно стекает ниже по мышцам груди и задерживается на соске. И длинные волосы в таком климате — сущее проклятье, поэтому он кое-как закрепил свою угольную копну на затылке маленьким розовым крабиком. Несколько выпавших прядей липнут к лицу. Она протягивает вторую руку, убирает их за ухо и скользит ниже, повторяя путь капли. Боже, да неужели он реален? Перед ней сидит воплощение всех её самых смелых мечт и желаний. И мало того, что он чертовски хорош собой, так ещё и поддерживает любую её безумную идею — до определённых пределов, конечно, все-таки он заботится о том, чтобы её не слишком сильно заносило на поворотах. Взять хотя бы это спонтанное путешествие на машине, угнанной у её отца. Воспитанная в излишней строгости, с ним ей легко проживать свой запоздавший период бунтарства. И наконец наслаждаться своей жизнью, а не терпеть её. Чувствовать себя принцессой, окружённой вниманием, чьи желания всегда выслушают, на чьи чувства не махнут рукой, а отнесутся с трепетом. Принцессой, которую прекрасный принц спас из башни с драконом. Так, самое время для поцелуев. Она тут что-то замечталась, но теперь-то пора. Поэтому она нагибается к нему через коробку передач и оставляет один на щеке. И второй. И ещё один на шее. И за ухом. — Осторожней, малыш, — пытается сказать он, когда она поворачивает его голову к себе и захватывает в поцелуй губы. Ведь они всё ещё едут, и нужно следить за дорогой. Но терпеть больше нет сил. Поэтому рука по его груди съезжает на живот, ложится на ширинку джинс и слегка сжимает. Выдох, чуть тяжелее обычного, и быстрый взгляд на неё. — Смотри вперёд, — указательный палец с бисерным колечком упирается в его щеку и поворачивает голову обратно. Пусть смотрит на дорогу, ей всё-таки не хочется умереть в день помолвки. — Не отвлекайся. Голос звучит издевательски вкупе с тем, что она делает. Молния уже расстёгнута, длинные тонкие пальцы подцепляют резинку белья. Маленькая заминка — она подгибает под себя ноги, садится на колени и одним быстрым движением убавляет громкость проигрывателя до минимума. Затем одной рукой сжимает член, снова получая в ответ судорожный вздох, а второй тянет одну его ладонь с руля к себе. Размыкает губы и дотрагивается кончиком языка до большого пальца. Он снова пытается отвлечься на неё и снова получает предупреждение смотреть только вперёд, когда член стискивают чуть сильнее, чем приятно. Язык скользит по пальцу, обводит по кругу лишь самый кончик, а рука в штанах начинает поглаживать головку. Затем он уже облизывает фалангу целиком, а рука тоже спускается ниже по стволу и гладит размашистее, имитируя движения языка. Когда губы обхватывают палец и то насаживаются до ладони, то полностью его выпускают, ему становится очень сложно сдерживать стоны. Член дёргается, и её пальцы с готовностью размазывают выступившую смазку. Ладонь полностью оборачивается вокруг затвердевшей плоти, приподнимая, как будто оценивая тяжесть, и начинает полноценно дрочить. Скорость снижается. Конечно, ведь её мужчина такой правильный, такой законопослушный, поэтому шины шуршат по обочине, и машина тормозит. Она совсем не против. Ведь это значит, что теперь можно перейти к самому вкусному. Как только они останавливаются, он тут же поворачивается к ней. Но прежде, чем дарить ответное внимание, несколько секунд смотрит на то, как она самозабвенно посасывает его палец. Потом мягко тянет свою руку к себе и прижимается к её мокрым губам в поцелуе. Водительское сидение отъезжает назад до упора, спинка откидывается, и она падает к нему на грудь. — Так хорошо? — интересуется она невинным голоском, проехавшись языком от соска до ключицы, пока рука на его члене ускоряет ритм. В ответ — то ли мычание, то ли стон и ответные поглаживания плеч, шеи, груди. Юбка рывком задирается до талии, и она придвигается ближе, упираясь коленями между сидений, чтобы его пальцы дотягивались до места, где его ласки сейчас нужнее всего. А сама наклоняется ниже. Вытаскивает член из-под ткани. Она — ярая любительница сладкого, но против конкретно этого солоноватого вкуса не имеет никаких возражений. Пока её рот занят посасыванием головки, сзади её трусики сдвигают в сторону. Пальцы размазывают влагу, сразу нащупывая все чувствительные для поглаживаний места. Вибрация от её стона заставляет его бёдра дёргаться, а руку на её затылке сжиматься. Она вдруг вспоминает одну мега-важную вещь. — Нам нужно обязательно заехать к Хосе и Марии! — объявляет она, отрываясь и облизывая губы. — В прошлый раз она купила потрясное платье, я хочу похожее на свадьбу! Его смазанный от наслаждения взгляд с трудом фокусируется на ней. Под полуприкрытыми веками читается растерянность. Он смотрит на то, как головка трётся о внешнюю сторону её щеки, пока широко распахнутые голубые глаза глядят снизу вверх с незамутнённым любопытством. Её и правда волнует это прямо сейчас. — Конечно, давай заедем, — вся оставшаяся у него выдержка вкладывается в эти слова. Она хихикает, осознав, наконец, абсурдность ситуации, но не спешит продолжать. Намеренно изводит его, медлит, лишь часто-часто дышит горячим воздухом на головку. Он берёт член в руку и, не сдержавшись, проводит ей по губам. — Ещё немножко, малыш, — выдыхает он просительно. Она открывает рот, и тогда он чуть вскидывает бедра — не слишком сильно, но ощутимо — и член заходит внутрь и упирается в нёбо. Она продолжает сосать с завидным азартом и прогибается в пояснице в погоне за собственным удовольствием. Делает мелкие движения головой, раз, другой, третий и насаживается до упора, замирая, но продолжая водить языком по стволу. Она знает, точно знает, как сделать ему хорошо. Спустя десять секунд прямо перед её взглядом напрягаются мышцы пресса, она слышит особенно тяжёлый выдох и сиплый стон сквозь зубы. Рот наполняется спермой, а на затылке короткие волосы сжимают и тут же отпускают, нежно приглаживая дрожащей рукой. — Иди сюда. С ума меня сведёшь. Вечное хихиканье опять тут как тут. Она перелезает к нему на колени, и так гораздо лучше. Губы заняты поцелуями. Кожа из-под съехавшей одежды прижимается к его торсу. Обе его руки теперь гладят её, сжимают, доводят до исступления и точно не оставят без удовольствия, ведь он такой заботливый. И впереди — целое лето, бриз океана, песок в волосах и лучшая из всех возможных жизней. Балдёж!

***

Декабрь в этом году выдался на удивление печальным. Солнце искрит, отражаясь в миллиардах снежинок. Впереди — ровный склон, расчерченный следами сноубордов, и её доска плавно скользит, повторяя накатанные узоры. Влево-вправо. Подножие холма приближается неспешно, сбоку проплывают сосны и ели, а лёгкий ветерок треплет выбившиеся из-под шлема волосы. Мимо проносится размытый силуэт, устремляется прямиком к трамплину и р-р-раз! Взмывает вверх, делая бэкфлип, переворачивается в воздухе вниз головой и снова приземляется. Тю! Она и не такое умеет. Просто сегодня нет настроения для трюков. Её сноуборд продолжает скользить в абсолютном, совершенном спокойствии. Только взгляд прилип к спине в фиолетовой куртке, что удаляется всё быстрее и делает по пути прыжки и повороты. Она приходит в себя только в тот момент, когда оказывается перед трамплином. Ноги привели её сюда сами. Сердце колотится суматошно, страх липким потом оседает на спине и ладонях и всё внутри сопротивляется. Ну же! Вот сейчас, оттолкнуться от хвоста, сделать абсолютно обычный прыжок, который умеют даже дети. Но едва подъехав к началу трамплина, она резко сворачивает в сторону. Нет, не сейчас. Позже. Она выдыхает с облегчением и каплей разочарования. Ничего. Впереди целая неделя, не обязательно успеть всё сделать в первый же день. Оказавшись у пункта проката, она не может оторвать глаз от того, как женщина в той самой фиолетовой куртке снимает очки и шлем, и шёлк черных длинных волос рассыпается по плечам. Уловив на себе пристальный взгляд, та поворачивает голову. Смотрит пару секунд в ответ, почти незаметно улыбается и снова отворачивается. Так, ладно, она знает, чем заняться в ближайшую неделю. Есть идея, как отвлечься от гнетущих мыслей. Горнолыжный курорт — крохотный мир, куда люди из большого мира сбегают отдохнуть. И все перемещения здесь до ужаса банальны — завтрак в отеле, трасса, спа, обед в одном из ресторанов, трасса, ужин, сон. Иногда к этому списку добавляется парочка других развлечений, таких как провести время в местном клубе. К её счастью, не только она решила заглянуть в него сегодня, за барной стойкой уже сидит та покорительница снежных склонов Канады. Со спины видна тонкая талия и угольно-черные волосы, чуть поблёскивающие в тусклом свете ламп и завивающиеся на концах. Определённо её типаж. Она занимает свободное место рядом с ней и заходит с козырей: — Твои родители, случайно, не пекари? Иначе как у них мог получиться такой кекс? За её широкой, уверенной улыбкой прячется чувство, будто она балансирует на грани пропасти под названием «эта роскошная женщина больше никогда не посмотрит в твою сторону». И с каждой секундой оно становится все ощутимей. Глаза, кажущиеся в тусклом свете чёрными, обводят её с головы до ног. Правая бровь с маленьким пирсингом-колечком изгибается, но вовсе не из-за тупого подката. Взгляд задерживается на кольце на безымянном пальце, и затем следует закономерный вопрос: — А твой супруг или супруга не будет против? Затылок покрывается мурашками от этого тягучего голоса. — Если тебя это не волнует, то и меня тоже, — подмигивает она. И в ответ неожиданно получает хитрую улыбку. Теперь их объединяет маленький общий секрет. — Как твоё имя? — спрашивает она, теперь основательно усаживаясь рядом и чуть-чуть нахально касаясь своим коленом чужого. — Можешь звать меня Амида, — медленно проговаривает незнакомка и снова цепляет губами кончик соломинки из коктейля. — А я — Камико, — сходу придумывает она себе имя на сегодняшний вечер, задерживаясь взглядом на этой соломинке. — Тебе подходит, — глаза прищуриваются, снова оглядывают с головы до ног, а уголки чётко-очерченных губ приподнимаются. Что ж, это успех. Теперь главное не облажаться на всех остальных поворотах, ведь вечер длинный, поводов может предоставиться куча. — Потанцуем? А вот и он. В виде какого-то мужчины, уже подвыпившего, который явно попутал берега и решил приударить за её дамой. Она переводит раздражённый взгляд на Амиду, но та не обращает ни малейшего внимания на вклинившегося в их диалог незнакомца. Не видит, как на неё нагло пялятся и, кажется, не чувствует, как дышат перегаром сбоку. Потому что глаза Амиды всё так же сосредоточены на её лице. Иногда они соскальзывают на губы и задерживаются на них чуть дольше. И ей явно нравится то, что она видит. Так что «Камико» с особенным удовольствием произносит, удерживая зрительный контакт и почти позабыв про это недоразумение: — Сегодня не танцуем. Гуляй. И всё опять чудесно. В их маленький уютный мирок иногда незаметно проникает бармен, ставя свой очередной шедевр перед ними, и так же быстро уходит. И больше никого. И разговоры о жизни плавно перетекают в плоскость полунамёков и недосказанностей, и в один момент Амида спрашивает, почти касаясь её уха губами: — Потанцуем? И как тут можно отказаться, когда с тобой так активно флиртуют в ответ? Она кивает и поднимается с места. И успевает уловить ещё пару восхитительных деталей Амиды: длинная чёрная юбка с разрезами по обеим ногам до середины бедра и контрастирующие с ней кожаные грубые ботинки. «Наступи на меня,» — проносится в её мыслях, но слава богу, не попадает на язык. Пока. И пусть танцевать это вообще не про неё, но сейчас, чувствуя мягко направляющую её руку на своей талии, она наслаждается каждой секундой. Шаги, повороты под рукой, и снова соприкасаются колени, бёдра, грудь, когда они покачиваются из стороны в сторону. Амида прогибается в спине, запрокидывает голову назад, махнув волосами. Медленно, в ритм музыке, делает полукруг от одного плеча к другому. И момент просто идеален. Поэтому, когда их лица снова находятся близко-близко, «Камико» немедленно подаётся вперёд и захватывает в плен своих губ её нижнюю губу. Чуть тянет на себя и, соскользнув, отпускает, чтобы уловить реакцию. А та не заставляет себя ждать. Поцелуй не продолжается, зато её шею обхватывают сзади, придвигаются вплотную и ни на миг не перестают двигаться, а губы тем временем шепчут в шею: — Найдём более укромное местечко? Да. Да, здесь слишком людно, слишком жарко, всего слишком. Слишком долго едет лифт в отеле, слишком много застёжек и каких-то ремней на топе Амиды и снять его оказывается ещё той задачкой. Зато потом, когда между ними уже нет абсолютно никаких препятствий, и кожа прижимается к коже, это «слишком» никуда не уходит, просто меняет оттенки. Теперь это слишком идеально, слишком эмоционально и нежно, и «ах, ещё, пожалуйста, ещё». В какой-то момент они забываются и вместе с одеждой прочь отбрасывают свои роли. Они зовут друг друга по имени, но даже не замечают этого. На утро она просыпается одна. Разнеженное, обласканное с головы до пят тело растеклось по кровати звёздочкой. Она делает вдох и тянет руку к будильнику, чтобы взглянуть на время, но натыкается на поднос с едой и кофейником на прикроватной тумбочке. — Доброе утро, соня, — слышится из-за спины, и она мгновенно теряет к еде интерес. Её любимая, великолепная, изумительная и потрясающая во всех смыслах жена. И конечно же, она уже готова к новому дню. Умытая, одетая и причёсывающая свои роскошные гладкие волосы. Она же перебрасывает через плечо белые, безнадёжно лохматые пряди своего маллета, на приведение в достойный вид которых уйдёт не менее получаса (не то чтобы она планирует так бездарно тратить время), и, приняв соблазнительную позу на боку, спрашивает: — Ну как тебе вчера? Понравилось? — и тут же, не дожидаясь ответа, вскакивает с кровати и лезет в интернет. Да-да, в их шикарном люксе даже есть полноценный компьютер. Через тысячу лет загрузки страницы она кивает, — Ага, ага… «Амида — одно из имён будды, бла-бла…» Да, милая, с самооценкой у тебя всё в порядке. Она хихикает, пока супруга подкалывает её в ответ: — А сама-то? «Камико»? — А что, я разве не похожа на божественное дитя? — голубые глаза распахиваются в чистом любопытстве, белые ресницы трогательно трепещут. — Ну, знаешь, вчера ты была скорее демоном-искусителем. — Ах, значит тебе всё понравилось! — она довольно хлопает в ладоши и возвращается в кровать, собираясь заняться завтраком, — Так, ну что, как будем развлекаться сегодня? Я могу спеть тебе в караоке что-нибудь романтичное. Или день спа? Или снова будем играть в первое свидание, а я буду отшивать всех мужиков, которые будут к тебе приставать? Вчера у меня получалось неплохо. Или… — она переворачивается на живот, прогибаясь в спине, как кошка, — проведём день в постели? — Может, для начала покатаемся? Погода отличная, покажешь мне пару трюков. Она сразу мрачнеет и вылезать из постели уже никуда не хочется. — Я подожду тебя здесь. И вновь заворачивается в одеяло до самых глаз. Что поделать, мир снаружи враждебен. — Ну же, — супруга тянет из-под одеяла её руки и целует каждый пальчик. — Милая, ты же так это любишь! — Любила, — автоматически поправляет она. — После травмы я не лучше, чем какой-нибудь школьник-любитель. Ничего не получится. Я больше не гожусь для этого. Последние две рваных фразы произнесены шёпотом, и черт возьми, она не собиралась впадать в депрессию из-за таких пустяков, как её любимое хобби, резко переставшее приносить радость. Кокон осторожно разворачивают, гладят показавшееся из-под него бедро и оставляют поцелуй на длинном рубце. Ей плевать на его уродливость, и он не болит при ходьбе и не ноет на погоду. Однако он каждый день напоминает ей о том, что её нога уже никогда не сможет так же хорошо удерживать баланс на сноуборде, как было раньше. — Хорошо. Тогда просто прогуляемся по лесу, ладно? Она кивает и заставляет, заставляет себя улыбнуться и перестать грустить о том, чего уже не изменишь. И вот они шагают вдоль трассы, держась за руки и всё хорошо. Всё отлично. Только она нет-нет да и посматривает на катающихся. И как-то между делом предлагает сходить в прокат и съехать со склона буквально пару раз. Просто, чтобы разнообразить досуг. Зашли и вышли, приключение на час. И вот они уже синхронно скользят по снегу. Неспешно. Она машет жене в сторону трамплина, мол, поезжай туда, ведь я знаю, как тебе это нравится. Не меньше, чем мне. И после долгих уговоров и заверений, что всё хорошо и она совсем не против побыть лишь наблюдателем, та соглашается. А ей остаётся скользить дальше и смотреть, как ловко её любимая отталкивается от земли, взмывает вверх, переворачивается и твёрдо приземляется на ноги. Всё идеально, каждая мелочь, ведь в конце концов она сама научила её. Сначала стоять на доске, потом кататься, потом делать детские прыжки, а затем и финты покруче. И ноги опять несут её туда же. К чёртовому трамплину. И может, не сейчас? Она ещё успеет это сделать, впереди куча времени. Зачем торопиться? Колени уже дрожат и без её ведома замедляют движение. Нет. Нет! Она не готова. — У тебя всё получится! — сложив руки рупором, подбадривает её супруга, остановившись чуть ниже по склону. — Ничего не бойся! Она мотает головой и оставляет трамплин позади, снова устремившись вниз. Как же хорошо, что за большими очками на пол-лица не видно слёз, застивших голубые глаза. Она полнейшее разочарование. Но горечь как будто чуть отступает, стоит ей увидеть подбадривающую улыбку на любимом лице и услышать мягкий голос: — Вернёмся в отель? — Нет, давай ещё покатаемся, — упрямо мотает она головой. И всё повторяется на следующем трамплине. Она опять мнётся перед ним и в конце концов замедляется так сильно, что никакой прыжок уже не получится. И она боится не боли, не падения. В конце концов, открытый перелом бедра уже пережит. Просто пока она не прыгнула, есть надежда на то, что она ещё хоть чего-то стоит, чего-то может. А прыгнуть и понять, что твои навыки теперь на уровне мешка с картошкой… слишком страшно. Так что она оттягивает этот момент под любым предлогом. Но когда она подъезжает к трамплину в пятый раз, в ней просыпается злость. Её любимая так с ней нянчится, всячески подбадривает, заботится и устроила им здесь отпуск, чтобы отпраздновать пятнадцатую годовщину их свадьбы. А она только ноет. И разве этот дурацкий наилегчайший прыжок настолько сложен? Так что в этот раз она не пытается затормозить. В этот раз она усилием воли заставляет свои ноги стоять твёрдо. И поле зрения сужается до резко приближающегося трамплина. И страх забился в угол под натиском злости. От края трамплина центростремительная сила подбрасывает её вверх. Ноги открываются от земли. И тренированное тело делает всё за неё, сигналы напуганного мозга ему не нужны. Она делает разворот на триста шестьдесят вокруг своей оси, приземляется и лишь через несколько долгих секунд понимает, что всё закончилось. Она прыгнула. Прыгнула! Она ошарашенно смотрит на супругу, подъезжая к ней, а та спрашивает, улыбаясь с гордостью: — Ещё? — Ещё! И до самого заката они покоряют все доступные склоны и трамплины. Этот декабрь пополнит коллекцию лучших годовщин в её жизни. В дополнение к прошлым четырнадцати декабрям.

***

Декабрь в этом году выдался на удивление счастливым. — Сугуру! Мимо пролетает завертевшееся вокруг своей оси тело и врезается спиной в колонну. Ярость застит Сатору глаза, а кончики пальцев вспыхивают синим, устраивая проклятию встречу с бетонной стеной. Нечеловеческая сила удара его расплющивает и превращает в дождь оранжевых брызг, поливающих пол. Всё кончено. Сатору в мгновение ока оказывается перед Сугуру. Тот сидит, прислонившись спиной к колонне. Кровь стекает по его подбородку, но выясняется, что он всего лишь случайно прикусил губу при ударе. И ничего не болит, ноющая спина не в счёт. Сатору тянет из кармана тонкую пачку влажных салфеток, стирает кровь. А потом обхватывает руками его лицо и начинает осыпать поцелуями. Сугуру же, издав удивлённый смешок, остаётся лишь принимать их. — Сатору… Ты чего?.. Что на тебя нашло?.. Он не станет объяснять, что испугался. К чему все эти бессмысленные слова? Тело лучше выразит его чувства. Но кое-что сказать всё же нужно: — Никогда больше так не делай, ладно? И конечно же, конечно же вместо того, чтобы согласиться, Сугуру спорит: — Мне казалось, ты не успеваешь блокировать удары. Я не просто так подставился, знаешь. — Бесконечность бы меня защитила. — Ты научился непрерывно держать её сколько? Тридцать восемь минут? Все они уже прошли к тому времени. Чёрт возьми, он прав. Сугуру, как всегда, внимателен. И как бы Сатору по своей упрямой натуре ни хотелось возразить, он все же делает над собой усилие и серьёзно произносит в небольшой перерыв между поцелуями: — Ты прав. Спасибо, что отвлёк проклятие. Но постарайся в следующий раз поберечь себя. Мысли Сугуру по этому поводу его не интересуют, ведь времени нет, совсем нет. Теперь всё его внимание сосредоточено на губах напротив. Поцелуй становится глубже, язык настойчиво просится внутрь такого желанного рта. Да, они никуда не торопятся, поэтому дальше, чем совместное исследование своих тел руками и губами, пока не заходили. Но каким же глупым он был, когда решил, что у них всё ещё впереди. Они шаманы. Все эти ритуалы свиданий, походы в кафе и кино, целомудренные поцелуи у подъезда и пожелания спокойной ночи — не для них; у них нет недель, месяцев и лет, чтобы ждать подходящего момента для знакомства с родителями, покупки квартиры и предложения руки и сердца. Ему нужно всё это прямо сейчас. — Сатору… Притормози. Невинность прикосновений стремительно улетучивается. Нога перекидывается через бедра, и Сатору садится сверху, тесно прижимаясь. В его планах отсосать Сугуру, любви всей его жизни, потом, если повезёт, ещё и отдаться ему здесь же, и вишенкой на торте предложить ему съехаться в одну комнату в общежитие и пожениться. План идеален. Осталось только убедиться, что Сугуру мыслит в том же направлении. Кроме женитьбы. Сатору хочет устроить по этому поводу сюрприз, несмотря на их ускоренную программу жизни. Слова Сугуру доходят до него не сразу. Но в конце концов он отрывается от помятого ворота гакурана, не скрывающего истерзанную поцелуями шею, и спрашивает, глядя на него в упор абсолютно сумасшедшими глазами: — Я тебя пугаю? Сугуру не пытается его с себя сбросить, не пытается застегнуть пуговицы на вороте или собрать растрёпанные волосы. Он не выказывает ни капли недовольства, хотя только что ненастойчиво взывал к Саторову благоразумию — ха, будто такая вещь у того водится. Нет, он лишь поглаживает вверх-вниз сидящие на нем бёдра и выдыхает, очевидно возбудившись, но всё ещё сдерживаясь: — Нет, конечно, нет. Но ты уверен, что хочешь прямо здесь? Сатору обводит затуманенным взглядом главный холл заброшенного отеля. — Хочешь переместиться? — спрашивает он в ответ. — Нет, я не против. Просто подумал, что тебе не… Остаток предложения теряется где-то у Сатору во рту. Раз Сугуру разделяет его желание слиться воедино здесь и сейчас, значит разговоры больше не нужны. Сатору, не отрываясь от поцелуя, расстёгивает ряд пуговиц на штанах Сугуру и съезжает по нему вниз с весьма очевидным намерением взять в рот его член. Но Сугуру вдруг тянет его обратно. — Не хочешь? У меня всё ещё плохо получается? — надувает Сатору губы. — У тебя отлично получается, просто… как насчёт сделать что-то обоюдное? Чтобы нам было приятно одновременно. Сатору задумывается. — Хочешь войти в меня? — после небольшой паузы предлагает он. Сугуру давится воздухом от неожиданности, прежде чем ответить: — Что?! Нет! То есть, да, я хотел бы попробовать, но не думаю, что у нас получится сейчас. — Почему? Что тут сложного? Уверен, я смогу тебя принять. Сугуру решает проигнорировать эту браваду. — Нам нужна смазка и… — Обойдёмся слюной, — сразу же перебивает Сатору. — Нет. Тебе будет больно. — Да ну, я что, так сильно похож на неженку? Зато тебе будет хорошо, а я могу и потерпеть ради тебя. — Сатору… — кажется, Гето уже отчаялся донести свою мысль до этой прекрасной, но непроходимо тупой головы. — Я не хочу, чтобы ты терпел. Ни для меня, ни для кого-то ещё. И не хочу, чтобы тебе было больно. Какой толк от всего этого, если тебе не будет приятно? Сатору делает последнюю попытку уломать его на секс здесь и сейчас и щедро предлагает: — Потом ты можешь сделать приятно и мне, если уж тебе так хочется. — Послушай… — Сугуру пытается подступиться с другой стороны, — А что, если я хочу быть снизу? Этот вопрос заставляет Сатору нахмуриться. Он смотрит в пространство между их тел и медленно произносит: — Хорошо, я не против, но… Не уверен, что сделаю всё, как нужно. Не уверен, что не причиню тебе вред. — Тогда почему ты так уверен, что я не причиню вред тебе? — Я же сильнейший, — сверкает Сатору фирменной улыбкой, — Точнее, мы оба, но только у тебя из нас двоих наверняка есть опыт, так что я могу вверить свою задницу в твои руки. Сугуру молча мотает головой. Никакого сексуального опыта, кроме поцелуев, обоюдной дрочки и минета со своим лучшим другом, он не имеет. Сатору удивлённо поднимает брови. Нет опыта? Ну… ладно. Он в любом случае сможет пережить неприятные ощущения, если они будут. Поэтому он беспечно пожимает плечами. — Сатору, пожалуйста, — его лицо обхватывают с двух сторон в отчаянных попытках его убедить. — Мы попробуем всё, что захочешь. Но услышь меня. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Сатору невольно вскидывает руку и прижимает к груди. Сердце щемит и стучит так, словно доживает свои последние секунды. Но вместо того, чтобы остановиться, оно греет так сильно, будто превратилось в мини-солнце. Уши тоже начинают гореть от смущения, и всё из-за Сугуру. Ну почему он такой? Всегда заботится о его состоянии, о его удовольствии, о нём целиком с головы до ног. Помнит про эти тридцать восемь минут и даже умудряется считать их во время боя. Разве его, сильнейшего шамана, нужно так оберегать? Он знает, что ценен из-за своих врождённых умений. Но разве его чувства и он сам так важны? Сатору чувствует, что покраснел уже хуже некуда, но все же находит в себе силы взглянуть в глаза напротив. И они, смотрящие в ответ с такой нежностью, говорят, что да, он важен. Крайне важен. И он вспыхивает сильнее. Чтобы совсем уж не расклеиться от трогательности, камнем придавившей его к земле, но в то же время будто даровавшей ему крылья, Сатору откашливается и произносит: — Ладно. Ты же… всё ещё хочешь продолжить? — дождавшись тихого «очень», он просит, снова пряча глаза, — Тогда сделай мне хорошо. Пожалуйста. Ему очень странно просить о таком, но хмурая складка на лице Сугуру разглаживается, а значит, это были правильные слова. Пара поцелуев — и вот взгляд снова затуманен, и их обоих снова ведёт. — Давай встанем? — предлагает Сугуру. Сатору тут же вскакивает и тянет его за собой. Поцелуй из томного и тягучего превращается в кусачий и собственнический, и хочется ещё и ещё. Объятия становятся крепче и они стонут друг другу в губы, когда эрекция вжимается в чужое бедро. Сугуру разворачивает Сатору к себе спиной. Стоя в кольце из его рук, вжатый ему в грудь, тот чувствует себя так уютно, так защищённо, что на мгновение даже забывает, чем они тут собирались заняться. Можно закрыть глаза и отпустить свою бдительность. Рядом с Сугуру с ним ничего не случится. Он откидывает голову на его плечо и испускает длинный расслабленный выдох ему в шею. Только когда руки Сугуру спускаются по его бокам ниже, тащат заправленную в брюки рубашку и гладят живот, поддевая пуговицу на штанах, возбуждение с новой силой устремляется вниз. — Ты не против, если я спущу их? — шепчет Сугуру, пока его горячая ладонь скользит по телу так приятно, но всё ещё не совсем там, где нужно больше всего. Это сводит с ума. — Мхм… — внезапно испугавшись, что без чёткого согласия Сугуру так оставит его стоящий член без внимания, Сатору отвечает как можно более внятней, — Ага, да. Штаны с трусами стаскивают вниз, обнажая ягодицы. Мурашки бегут по коже от прохладного воздуха. — Прогнись немного. Сатору с готовностью опирается об отельную стойку регистрации, так удачно подвернувшуюся под руку. Он по-прежнему не имеет понятия, что задумал Сугуру. Пока выглядит так, будто тот всё же решил его трахнуть. Но беспокойство им не овладевает, ведь он доверяет Сугуру и знает, что тот не отказывается от своих слов. Сугуру зарывается лицом ему в затылок и шумно вдыхает. Потом с явной неохотой убирает свои руки с его бёдер, отстраняется и расстёгивает свои штаны. И Сатору чувствует, как ровно между его ягодиц ложится член. — Он горячий, — замечает Сатору. — Как это выглядит? Я хочу посмотреть. Он начинает вертеть головой, пытаясь заглянуть шестью глазами себе за спину, и, наконец, находит положение, в котором ему это удаётся. Контраст красной от прилившей крови плоти и белоснежной кожи выглядит смущающе и возбуждающе одновременно. Головка упирается в копчик, и Сугуру прижимает член большим пальцем, заставляя его лежать всей поверхностью между тощих ягодиц. Сатору уже хочет спросить «а что дальше», как вдруг Сугуру двигает бёдрами, проезжаясь твёрдым стволом по ложбинке. И из Сатору выходит такой тоненький то ли всхлип, то ли стон, что он тут же заливается краской. Кто же знал, что там настолько чувствительное место, что простое прикосновение вызывает дрожь в коленках. Когда Сугуру делает ещё одно медленное покачивание, он разводит пятки в стороны и прогибается в пояснице максимально, чтобы прижаться как можно теснее, чувствуя лёгкую боль в спине от непривычной позы. Одна рука Сугуру тут же ложится ему под живот, поддерживая, а вторая обхватывает его член. Губы прикипают к месту под ухом, целуют и обдают горячим воздухом шею, и, черт возьми, такими темпами разрядка наступит неприлично быстро. — Сугуру, ты можешь… ох… можешь плюнуть туда. Чтобы… Слова теряются в очередном стоне, но Сугуру понимает его, как всегда. Он отрывается от него и издаёт тихий звук нескольких плевков. Слюна стекает вниз, анус непроизвольно сжимается, и слышен какой-то придушенный стон Сугуру, который наблюдает за этим. Он снова прижимается к нему и двигается, размазывая слюну, и да, вот чего им так не хватало! Теперь член скользит гораздо лучше, и Сатору сам подаётся назад, отчаянно желая ускорить такое приятное трение о нежные складки отверстия. И вперёд, где его член встречает крепко сжатый кулак Сугуру. Зажатый со всех сторон удовольствием, он беспорядочно машет руками и цепляется то за длинные волосы Сугуру, то за ворот его гакурана, то гладит его лицо и шепчет: «Хорошо, так хорошо.» А потом ему приходит ещё одна идея: — Сожми их. И вновь он понят без лишних слов. Большие пальцы Сугуру описывают круги на его ягодицах, пока все остальные крепко держат их, прижав половинки друг к другу. И член так чувствуется гораздо лучше. Ещё совсем недавно он даже не подозревал, что такие ласки настолько приятны. Не думал, что это вообще может быть приятно. Интересно, Сугуру понравится так? Придётся узнать уже в следующий раз, потому что сейчас… Сугуру, видимо, тоже забывается в ошеломительных ощущениях. Он часто дышит, оставляет мокрые поцелуи и иногда что-то невнятно стонет ему в затылок, но всё равно замечает момент, когда Сатору тянется дрожащей рукой к своему члену, ища разрядку. Её перехватывают, и Сугуру отрывисто произносит между толчками: — Дай… мне… сделать… тебе хорошо. Ох, и правда, он же сам попросил его! И Сугуру помнит, конечно, он помнит о его просьбе. Одна его ладонь оставляет ягодицы, чтобы обернуться вокруг члена. Она двигается быстро и грубо — нежностей уже совершенно не хочется — и когда сзади головка в очередной раз проезжается по его входу, а пальцы чужой руки особенно приятно проходятся по его члену, Сатору кончает. Стон эхом отдаётся от высокого потолка. Сугуру продолжает лихорадочные толчки, сжимая его задницу, и вдруг хватает сзади его рубашку и задирает вместе с гакураном до лопаток. Мгновением позже Сатору чувствует, как на поясницу выплёскивается сперма. О, господи, Сугуру даже в момент оргазма не перестаёт быть аккуратным. Хотя, стоя на ватных ногах и пребывая в нирване, Сатору чувствует в глубине души благодарность за то, что ему не придётся отстирывать форму. — Сугуру, обними меня… Голую кожу спины и ягодиц пробирает холодком с тех пор, горячее тело перестало прижиматься к ним. Но Сугуру занят — он быстро шарит по карманам, надеясь отыскать какую-нибудь бумагу. Затея бесплодна, ведь все влажные салфетки они уже потратили на лицо и руки. — Есть, чем обтереться? — с надеждой спрашивает он у Сатору. Тот нагибается ниже, чтобы проверить карманы спущенных штанов. Сперма стекает ниже по покрасневшей от трения коже ложбинки и замедляется на сжатом и тоже покрасневшем отверстии. Сатору чувствует, как Сугуру большим пальцем останавливает её бег, и он вздрагивает от прикосновения, которое перерастает в лёгкое поглаживание. В каком-то смысле даже в новую прелюдию. Сугуру как будто не замечает, что делает. Но Сатору проявляет небывалую для себя выдержку. Да, ему хочется продолжения, очень хочется, но лучше не здесь. Лучше вернуться в техникум, прошмыгнуть мимо Яги в комнату Сугуру и вот там залюбить друг друга до беспамятства. Поэтому, отыскав необходимое, он выпрямляется: — Держи. И протягивает Сугуру белоснежный, слепящий глаза носовой платок с вышитым золотыми нитками иероглифами — его именем. — Этим? С ума сошёл? — Ну же, мне уже холодно, — впихивает он ему в руки платок. Сугуру, поколебавшись, вытирает сперму этим кусочком ткани, который наверняка дороже, чем вся его одежда, и отдаёт мокроватый кулёк обратно Сатору: — Дарю. Он говорит это явно в шутку, думая, что Сатору скривится или заверещит и отпрыгнет. Но тот на удивление спокойно берёт его в руки и тащит в карман. — Спасибо. Сугуру поднимает брови и не знает, подшутить над этим или же не стоит. Неужели, ему так дорог этот платок, что даже его вездесущая брезгливость отступила? Или дело в том, что это его сперма? Он решает не уточнять, прищуривается и замечает: — Пора возвращаться и писать отчёт. Сатору издаёт стон, полный тоски и горести. — Может, займёмся чем-нибудь поинтереснее? Мы каждый раз пишем эти тупые отчёты, давай хоть раз забьём? Обычно Сугуру находит для него какие-нибудь приятные поощрения в виде моти, мороженого или похода в кино. Так что, скрепя сердце и постоянно отвлекаясь, он всё-таки выжимает из себя лист-другой сочинения о прошедшем задании. Но сейчас Сугуру задумчиво молчит, как будто внутренне уговаривая на написание отчёта в первую очередь себя. Очевидно, ему тоже лениво. Когда они выходят из полуразрушенного здания и идут к краю завесы, Сатору как по щелчку пальца вновь находит повод повеселиться: — Я напишу об этом в отчёте! Представляешь лицо Яги, когда он дойдёт до этой части? — он на ходу сочиняет воображаемый отчёт, задыхаясь в приступах неконтролируемого хихиканья, — «Мной и моим напарником Сугуру Гето было обнаружено и уничтожено одно проклятие первого уровня и одно — особого. После этого мы занялись сексом.» А ещё… ха-ха-ха… приложу вещественное доказательство, — он вынимает из кармана тот самый платком. — Какой же ты всё-таки придурок, — Сугуру отпихивает его от себя, когда платок пролетает перед его носом. — Да ладно тебе, Сугуру! Он заходится гоготом и сгибается пополам.

***

Декабрь в этом году выдался… Сатору смеётся, смеётся громко, беззаботно, от всего сердца. Рядом Сугуру вторит ему. Конечно, он тоже считает его идею с отчётом уморительной. Будет потом что вспомнить! Хотя в итоге они обходятся обычным скучным докладом, но пишут его невероятно долго, находя в себе силы оторваться друг от друга не больше, чем на пять минут. «Нет, ну Сугуру, ну зря ты меня отговорил писать это в отчёте, было бы жутко весело… Была бы такая… смешная… шутка…» Смех обрывается. Не получается сделать вдох. Мозг затопляет паника, а ещё приходит боль, такая, что перед закрытыми глазами — они отчего-то закрыты — все белеет. Сатору открывает глаза. Рот тоже распахивается, мучительно кривясь, и кровь тут же устремляется из него наружу. С последней крупицей воздуха в лёгких он выкашливает её и, наконец, когда трахея больше не забита, ему удаётся вдохнуть. Блять. Что? Он же только что был… Ах, да. Сукуна. Он проиграл. И рядом больше никто не смеётся. Это было всего лишь его собственное эхо. Он здесь один. С очередным вдохом Сатору решает оценить степень тяжести своего состояния. Такое чувство, что тело ниже груди отсутствует. А попытка повернуть голову и проверить оборачивается очередной вспышкой боли, как будто шею прокручивают сквозь мясорубку. Но ему всё же удаётся уловить, что ноги… ноги явно больше не соединены с его телом. Они валяются в стороне и выглядят чужеродно и даже как-то кукольно, и к горлу подкатывает тошнота. Он нахмуривается и готовится снова сплёвывать кровь, но его вдруг отпускает. И по всему оставшемуся телу распространяется такое ощущение… такое знакомое ощущение… Боже, какая ирония! Обратная техника обернулась против него же и не даёт ему умереть. А он столько раз использовал её и довёл до такого совершенства, до такого автоматизма, что теперь даже не может прекратить её действие. Она тщетно пытается не дать крови вытечь, запаивает сосуды, регенерирует клетки. Но объём повреждений слишком велик, и эти манипуляции лишь продлевают муки. Дают небольшую передышку перед неизбежным. Ему остаётся медленно умирать. Ладно. Ладно. Он переживёт и это. Хрип-смешок вырывается из горла. Ну да, «переживёт» — сильно сказано. Скорее, перетерпит. Перед глазами всё ещё мелькают обрывки видений. Лица, тысячи лиц. Они наслаиваются друг на друга, повторяются, и в одном из них он вылавливает лицо Сугуру. Сатору прикипает к нему глазами, а калейдоскоп, от которого уже пестрит в глазах, вдруг останавливается. Вдруг Сугуру смотрит на него в ответ, как будто почувствовав на себе его взгляд. — Сугуру… Да, он даже слышит его! И карие глаза обводят лицо с тревогой, скользят ниже по телу и распахиваются с ужасом, когда натыкаются на отрубленную половину. Нет-нет-нет, ему ни к чему беспокоиться, в конце концов, осталось недолго. Сатору пытается сказать ему об этом, но не может, хрипы и жуткие присвистывания выходят наружу вместо слов. «Сугуру, не надо, не переживай,» — думает он. — «Мне совсем не больно.» И тот сразу отрывает взгляд от его наверняка жуткой раны и снова смотрит в глаза. «Ты слышишь меня даже так?» Он кивает. Кивает! Сатору улыбается так широко, как только позволяют не слушающиеся мышцы лица. «Я рад. Я так соскучился.» Губы напротив двигаются, но слов не разобрать. Какого чёрта? Связь с небом — или куда он там смог дозвониться до Сугуру — только односторонняя? Скосив глаза по сторонам, Сатору понимает, что и звуки вокруг себя: шум безжалостно гнущего деревья ветра, шелест листвы и звон колокольчиков вдалеке — он тоже больше не слышит. Значит, слух уже отключился. Но разве для телепатии нужны уши? Ладно. Нет никакого смысла думать об этом. Для общения ему хватит зрения и мыслей в голове. «Я не слышу тебя. Тебе придётся повторить мне это лично. Потерпи немного.» Боже, скорей бы уже, скорее. Глаза сушит, но он и не думает моргать, чтобы не упустить шанс поразглядывать любимое лицо. В глазах тоска, челюсти напряженно сжаты, и очевидно, что смотреть на его мучающееся, хрипящее и истекающее кровью тело сродни пытке. «Хочешь, я тебе расскажу, как прошёл этот год?» — начинает Сатору, чтобы просто сфокусироваться на чем-то ещё кроме жуткой боли и заодно отвлечь Сугуру. Может, у него даже получится вызвать у него улыбку. Как хорошо было бы её увидеть напоследок. Он читает по шевельнувшимся напротив губам: «Расскажи о себе.» «Да всё шикарно.» Этой пустой фразой он целый год отмахивался от вопросов «как дела?», так что по привычке снова произнёс её. Сугуру недоверчиво хмурит брови. «Да, тебя не получится так провести, ха-ха. Не то чтобы я старался,» — Сатору как можно спокойнее делает вдох и выдох. Он задумывается. О чём же действительно рассказать? Он мог бы привести кучу историй про кого угодно. А о себе… Но неожиданно его прорывает. Всё то, что копилось внутри целый год: запертые внутри мысли о своём существовании, которые не хотелось обдумывать, надёжно спрятанные ото всех эмоции… Хах, тому единственному, с кем хотелось всем этим поделиться, теперь придётся выслушать столько болтовни. «Знаешь, не хочу хвастаться, но по-моему я справляюсь просто отлично! Я ни разу не отлынивал от занятий с учениками, вообще не конфликтовал с советом магов (игнорирование их указаний не считается), брался за любые порученные задания и писал все отчёты! Ну, Сугуру, думаю, ты мной гордишься!» На лице Сугуру появляется слабая улыбка. Она всё ещё слишком печальная, чтобы считаться полноценной, но это прогресс! Сатору продолжает: «А ещё, оказывается, в этом мире есть столько вещей, которые мне нравятся. Ещё год назад я об этом даже не задумывался. Самая любимая — наблюдать за тем, как мои ученики становятся сильнее. И это такой восторг, Сугуру, знать, что я приложил к этому руку, что мои методы обучения, которые всякие недалёкие считают баловством (как будто они что-то в этом понимают), действительно работают! Тебе бы тоже понравилось, я уверен. Вторая — покрасоваться перед учениками своими способностями на заданиях, конечно же. Я вообще-то уйму сил потратил на их развитие, так что имею право! Ещё мне нравится забираться ночью на крышу какой-нибудь высотки и слушать рокот города внизу. Мир со всеми его проблемами становится бесконечно далёк. И ветер словно вот-вот сорвёт меня с места, закружит и унесёт далеко в неизвестность. Я люблю вкус малиновых моти. Выражение лица Сёко, когда я захожу к ней под предлогом залечить мелкую царапину, хотя на самом деле просто соскучился. Недовольное молчание старейшин, когда что-то идёт не по их плану. Полуулыбку Яги, который нежно колдует над очередным из своих трупов. Широченную улыбку Юджи, вселяющую уверенность даже в меня, самого уверенного из людей. Голос Мегуми.» Сердце внезапно сжимает и заставляет сделать неконтролируемый резкий вдох. Он выходит назад с кровью, вновь хлынувшей вверх по гортани. Губы не слушаются, не складываются в плевок, чтобы вытолкнуть наружу мешающее месиво во рту. Оно бесконтрольно стекает по уголкам рта на щёки и шею. «Не смотри, Сугуру,» — Сатору и сам зажмуривается и делает очередной вдох очень осторожно. — «Не бойся. Все хорошо, всё в порядке. Так вот. Да. Мегуми. Мегуми бы подобрал точные слова, чтобы описать меня в последний год. В конце концов, мы провели с ним так много времени, думаю, он видит меня насквозь. И если быть честным, наверное, спроси ты его, и он бы рассказал всё по-другому. Что-то типа «учитель Годжо в последний год окончательно поехал рассудком». Я просто… Хах, слушай, я не думаю, что это ненормально. Я почти уверен, что у меня всё в порядке с головой. Как я и сказал, я делаю всё, что от меня требуется, как от мага и учителя, так что с того, что у меня есть свои небольшие странности? Просто… как бы это выразить… Я почти постоянно живу внутри своей головы. Хм, нет, не так. Я не оторван от реальности, а скорее, мысленно накладываю на мир вокруг лишний слой. Нет, тоже не то. Не «лишний», конечно. Ведь как может быть лишним то, в чем и есть весь смысл существования? А-а-а, короче, я представляю, что ты всегда здесь, рядом со мной. Идёшь по улице, кривишься от сладкого в кафе, советуешь, что надеть, подсказываешь, как поставить ученику удар, — все-таки из нас двоих ты мастер боевых искусств. В общем, приукрашиваю довольно скучную действительность твоим мнимым присутствием, Сугуру.» Карие глаза напротив распахиваются. И радужки сквозят такой тоской и горечью, что Сатору уже жалеет, что начал рассказывать. Он же хотел, чтобы Сугуру улыбался. Но остановиться он уже не может и лишь пытается сгладить трагизм своего положения: «Какой же я жалкий, да? Может, я и правда двинулся головой, раз за целый год так и не смог тебя отпустить.» Сатору уничижительно хихикает, а Сугуру качает головой. Нет, мол, совсем не жалкий. Просто мне больно быть причиной того, что ты не можешь отпустить прошлое и двигаться дальше. Сатору приподнимает уголки губ: «Сугуру, ну, будем честны, ты просто слишком хорош, чтобы тебя так легко было забыть. Может, если бы прошло больше времени — лет десять-двадцать — мелочи, что напоминают о тебе, стёрлись бы, перестали быть яркими и пронзительными. А сейчас… я до сих пор везде тебя вижу. Непроизвольно оглядываюсь, когда померещится твоё лицо. Заставляю себя этого не делать, ведь знаю, что всмотрюсь — а там совершенно другой человек. Слышу твой голос. Ты-но-не-ты смеёшься, что-нибудь рассказываешь. Я никогда ещё не вслушивался в пустую болтовню каких-то незнакомцев настолько внимательно. В техникуме, само собой, ты тоже везде. В библиотеке, на тренировочном поле, в кабинете Сёко или Яги. Словно ты только-только оттуда вышел, куда-то отлучился, а я не успел тебя застать. Год назад я шёл домой, в свою старую квартиру, а там опять ты. Оставил кружку с недопитым чаем на кухонном столе, отодвинул занавески в спальне, чтобы было светлее, бросил на диван плед, чтобы было уютнее. И сначала я думал, что во всём виновата именно квартира. Ты же иногда заходил туда, переставлял вазу из угла прихожей на журнальный столик в гостиной. И говорил, что ей там самое место. Я же просто боялся её сбить, когда ты валил меня на диван, ведь до спальни было слишком далеко идти. Но да, там она смотрелась хорошо, подходила интерьеру. А ещё, помнишь, ты однажды достал откуда-то из складок своей буддистской рясы новый ёршик для унитаза цветом, подходящим под плитку в туалете. И посоветовал выбросить тот прежний, золотой, что я купил. И приносил другие мелочи: пару одинаковых пиал, свечи в спальню, скатерть для стола. Как будто ты тоже там жил. Как будто ты жил там со мной. И я переехал, потому что был не в силах смотреть на всё это. Ходить по комнатам, куда ты больше никогда не зайдёшь. Но, знаешь, твоё чувство прекрасного переехало вместе со мной. Ты переехал вместе со мной. Я стал присматриваться ко всей этой «важной» ерунде — цветовой палитре, разделению пространства на функциональные зоны, типу освещения. Даже дизайнеров нанимал, но в итоге увольнял. Мне казалось, что всё, что они предлагают, не понравилось бы тебе. В общем, я перестал сопротивляться этому. Мой гениальный мозг выбрал такой способ справиться с потерей. Что ж, ладно. Не думаю, что это ненормально. В конце концов, все мы что-то там себе выдумываем, чтобы переносить бренность существования. Хах. Кажется, я пару раз говорил с тобой вслух, потому что Мегуми косился на меня, но ничего не говорил. Да, Мегуми определённо замечал всё это целый год. Эти жалкие проценты времени, когда я не занят диалогами и спорами с тобой, принадлежат ему и остальным ученикам. Разговоры и тренировки как будто вытаскивают меня за шкирку в настоящую реальность. В реальность, в которой тебе нет места. И в такие моменты мне почему-то совсем не больно об этом думать. Но они заканчиваются, все уходят по своим делам и… вот ты снова здесь. И я опять могу дышать. Ладно, может это всё-таки ненормально. Я псих. Но теперь я умираю, так какая разница? Умираю по-настоящему, Сугуру, не так, как было тогда с Тоджи. Так что, может, это и к лучшему. Мегуми больше не придётся иметь со мной таким дело. Я никогда не был ему хорошим примером взрослого, но в последний год справлялся просто отвратительно, почти всегда предпочитая вести воображаемые беседы с тобой, чем вникать в его проблемы.» Всё хуже удаётся контролировать вдохи. Они становятся поверхностными, горло горит и сушит, лицо стягивает подсыхающая кровь. Он должен успеть сказать ещё кое-что. Самое важное. «Сугуру, год назад ты видел то же, что и я? Ох, нет. Нет. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что ты ушёл мгновенно и не испытывал никакой боли.» Словно нарочно в его голову тут же впиваются тысячи игл, кровь в агонии начинает стучать в голове тяжёлым молотом и зрение затуманивается. Он отмахивается. Он должен успеть сказать. «Не страшно, если не видел. Я всё тебе расскажу о наших жизнях в каких-то параллельных мирах, в других реальностях… Не знаю точно, что это было, но выглядело так здорово! Каждый из сотен декабрей мы были такими счастливыми с тобой, Сугуру! Ну, не мог же я это выдумать, в самом-то деле! Моя фантазия просто отдыхает, я б точно не смог сочинить столько всяких деталей! Ох, чего только стоили мои подкаты к тебе. Я запомнил парочку, так что будь готов, я собираюсь применить эту тяжёлую артиллерию при нашей следующей встрече.» В глазах Сугуру стоят слёзы. Он понимает, что вся эта болтовня направлена на то, чтобы его рассмешить, несмотря на тонны боли. И, конечно же, он пытается улыбнуться через силу и выдавливает из себя смешок в ответ, как от него и ждут. Ведь он не может не оправдать ожиданий Сатору. «Да, у меня грандиозное количество задумок на миллионы миллионов следующих декабрей. И каждый из них я хочу провести с тобой. Так что подожди чуть-чуть. Не планируй ничего без меня, хорошо?» Быстрые кивки головой и прочитанное по губам «Да» — последнее, что удаётся уловить перед тем, как зрение отключается. Жизнь утекает из его тела куда-то прочь, далеко, к облакам, в стратосферу и в межзвёздное пространство. Сатору слабо улыбается, думая о прошлом и будущем. О тех жизнях, что они прожили вместе. И о тех, что им ещё предстоит прожить. Ему не страшно. Он закрывает глаза, зная, что его уже ждут.