Сон

      — Успокойся, у вас есть целая вечность и всё время мира, всё ещё впереди.       Канао говорила полушёпотом, словами строгими, но тоном мягким и голосом приглушённым. Как бы она не старалась, всё-таки — эмоции — тема совершенно не для неё, а научиться говорить правильные слова, как её покойная сестра, царствие ей небесное, она так и не смогла, потому она и сдалась, и попытки в то, чтобы говорить слова, которые люди хотят услышать, она отбросила, пытаясь говорить так, как ей самой кажется нужным и верным. Просто сейчас ей было важно как-то поддержать друга, горестно сидящего за столом по другую сторону общажной кухни, пока Цуюри опять вымывала тарелки за другими общажниками «чертями ебучими, которые должны научиться мыть посуду сами, не мой за ними ничего», за второе имя спасибо можно сказать Шинадзугаве младшему.       А у Геньи в голове всё трещит, да трещит, никак успокоиться не может. Приснится ведь такая еботня после пьянки, так ещё и после очередной ссоры с братом, в итоге которой тот сказал ему больше не возвращаться в отчий дом, и вообще уезжать из столицы куда-нибудь подальше, в их старый-добрый посёлок (городского типа, вообще-то!), где любая сплетня разлетится за часиков пять, а каждая соседка тебя помнит во-о-от таким ещё, рукой своей показывая на высоту тебе по пупок. Спасибо, бабуль, но не то, чтобы меня сильно интересовало то, каким пиздюком ты меня помнишь, это было очень мило, больше не повторяй.       Во сне был он. Уже плохо.       Дальше — лучше. Дальше — Муичиро. Победа над какими-то там демонами в стиле какой-то фентези рпг-шной игры 2010-х, в которые любил иногда порубиться Тенген, всем гордо рассказывая о своих достижениях там (практически всем на это было более, чем плевать, но ведь никто его не будет огорчать этим, правда?). Только вот в этом сне победа над демонами ему стоила потерей кисти на левой руке, пока сам Шинадзугава смог отделаться лишь тошнотой от поглощённых волос дядьки Цугикуни, который в этом сне оказался каким-то стрёмным чудищем с кучей рук и глаз, так ещё и каким сильным! А им с Муичиро его мочить ещё пришлось там. Ещё чуть-чуть, и он бы их двух напополам порезал бы! Отрицать того, что это было стрёмно Генья не стал.       «Ты там кстати зрения на один глаз лишилась из-за какой-то сильнейшей атаки, шаришь. Но ты там прям в ярости была из-за Шинобу, бля-буду, страшно тебя такую в жизни увидеть!» — вспоминает Канао вдруг, слегка поморщившись от упоминания второй погибшей в автокатастрофе сестры.       Канао слушает волну слов о том, как во сне почти все с их потока и все старшие попробуждали «метки» с огромной таинственной силой, а потом этих монстрюг шманали только так, про финальную битву слушает, где каким-то образом в его сон пробрался депутат одной из оппозиционных партий Японии, так ещё и исполнял роль главного злодея. У Цуюри в голове проносится мысль вроде «это же сколько выпить надо, чтобы такое приснилось», и она даёт себе обещание, что в следующий раз точно заставит себя дать ему пощёчину, когда тот хотя бы задумается о бутылке с сомнительным содержанием.       «Потом, бля, представляешь, я ему во всём признался, и он такой, да-а, Шинадзугава, я тебя тоже люблю дажизньбызатебяотдал, так рад что мы выжили, давай жить вместе счастливо. И чё, и жили мы, а потом».       А потом умер Гию Томиока. И тогда во сне Санеми стал больно нервным, со злости кулаками проламывал стены и тратил деньги на выпивку и женщин, чтоб забыться. Но это только начало.       Следом умер Санеми. И тогда во сне началась первая волна «всё пошло по пизде». А видеть такой сон после срача с братом было, мягко говоря, ужасно неприятно. Смерти брата Генья совершенно не хотел (наоборот, был уверен, что это брат о его смерти грёзит каждую ночь. Ну, или хотя бы просто об исчезновении из его жизни, большой роли не играет). Пересказ сна продолжается, только теперь с содрогающимся и более хриплым голосом Геньи, иногда делающим запинки и лишние паузы, и явно сдерживающим пару-тройку слёз внутри себя. Заставлять плакать при ней Канао не будет, ведь сама толком не понимает, как потом человека успокаивать, так и сам Шинадзугава в эмоциональность не любил (не хотел и мечтал о том, чтобы ничто не заставляло его ощущать то, что он ощущает), что делало их коммуникации легче для них двоих. Конечно, только отчасти, ведь об эмоциональном выгорании мог забыть Генья, но не его организм.       Далее, на время во сне всё устаканилось. С Муичиро они жили так хорошо, как ему никогда и не снилось: они ходили на своеобразные «свидания», посещали фестивали, позволяли шарлатанам гадать им по рукам (а после улыбались, смотря друг другу в глаза, после того, как эти же шарлатаны пророчили им счастливое будущее до самой старости), по ночам разглядывали все звезды на небосводе, встречали закаты у речки, недалеко у их дома, приходили на семейные вечера в дом Камадо (который во сне успел превратиться в дом Камадо-Агацума-Хашибира), куда их нередко приглашали, посещали могилы погибших товарищей, ложились спать вместе, держались за руки, переплетали пальцы, тихо разговаривали о совместном будущем, поминали тех, кого больше не вернуть, нянчились с детьми дома Камадо, иногда даже радуясь тому, что своих собственных у них быть не может, а к приёмным готовы они точно не были: самим едва по двадцаткам исполнилось, сами почти как дети, куда им своих заводить, им на роль ребёнка спокойно подходила капризная Гинко, не позволяющая им заводить других питомцев и не менее капризный Котецу, так ещё и с языком острым, который часто к ним приезжал и делился новостями с новой деревни.       Идиллия, разве не так?       И так они жили ещё четыре года.       Август. Двадцать пятый день рождения Муичиро.       Генья начинает задыхаться, приступая к последней части рассказа сна. Канао быстро набирает ему стакан холодной воды из-под крана, к губам его подставляет. Шинадзугава младший, по-крайней мере, выглядел живым. Рассказ мог продолжаться.       Шинадзугава готовился к этому дню так, как не готовился ни к какому: книжку рецептов Канроджи заучил почти наизусть, приготавливая оттуда такие блюда, которые даже выдумать никогда не смог бы и при большом желании, скупил цветочных три, если не больше, напокупал из самых разных лавочек города всё то, что смог запомнить, когда Муичиро говорил «красиво», а также прикупил ему новое кимоно, которое бы уж больно хорошо на нём сидело. Только вот приглашать на его день рождения никто не стал — находиться в большой компании не было любимым их делом, особенно в такой особенный день. По-крайней мере, для Шинадзугавы он был самым особенным, пока Токито иногда умудрялся о своём дне рождении забывать и вовсе.       Наконец наступает утро. Генья встаёт пораньше, очень тихо выходя из дома, чтоб принести в качестве утреннего подарка для Муичиро полевых ромашек.       Он возвращается в дом. И начинает об этом жалеть.       Двадцать пятый день рождения. День, в который умер Томиока Гию. День, в который умер его старший брат. День, в который так боялся умереть Танджиро Камадо, но так и не умер.       На его щеках вновь проявились метки в виде облачков тумана. Только вот теперь они не исполняли той роли, которую должны были исполнять на поле боя. Оттуда сочилась кровь, а на месте, где находилась метка, кажется, исчезли все мышцы, вплоть до костей.       Муичиро больше не дышал.       «И тогда я проснулся» — сказал Генья, после чего всё-таки начал реветь.       — Блять, ты бы знала, как реально это выглядело. Я... Я просто блять не знаю, чё мне делать, если я лишусь аники и... Его. Хотя мы, блять, друг другу даже никто. Мы разве похожи на хотя бы друзей? Какой же это пиздец, Канао, просто пиздец.       Канао присаживается напротив. И молчит. Смотрит понимающе, но молчит. Но она этим не давит и не напрягает. Просто позволяет ему говорить дальше.       Она всё понимает. И также понимает то, что с Муичиро они едва похожи на друзей. Но не потому, что они были больше, как знакомые.       Скорее потому, что у них был самый конченный экземпляр взаимоотношений из всех, который только мог быть в современных реалиях вне его сна — подобие передружбы, Генья был тупым тугодумом, а Муичиро был просто мудаком, который по тугодумству от Шинадзугавы ничем не отличался. Канао оставалось только смотреть на это всё, стараясь не сделать фейспалм в сотый раз, ведь болят уже и ладони, и лоб, а мысли о том, какие же они всё-таки глупые, никуда не исчезали. Да и Цуюри экспертом по личной жизни, разумеется, не была. Ей просто повезло находиться в отношениях с человеком, который за любым камнем будет таскаться до последнего, лишь бы раскололся, а потом он его будет по кускам собирать, полировать, ухаживать, и камень из непримечательной серой массы превратится в светящийся самоцвет. Сама она во всём этом разбиралась плохо. Но даже так явно понимала, что происходящее у них — дело непростое.       — Какая вечность, Канао? Ему, блять, сейчас восемнадцать. А если через шесть лет уже всё? Если это был не просто сон? Томиоке скоро двадцать пять исполнится, и не говори, что не видела, как он кровью отхаркивается. А аники? Аники что, блять? Он же сейчас вообще не такой резвый как раньше. Что, если я потеряю их всех? Если это был не просто со-.       — Генья, — Канао хлопает по столу, после чего стыдливо смотрит вниз, но извинения всё же не просит (по причине «ещё раз извинишься передо мной, и я за себя не ручаюсь»), — это сон. Просто сон. Выдуманная вселенная, как в играх Узуя. Это не было реальностью. Да, я правда считаю, что у вас вся вечность впереди, Генья! Только не ты не решаешься ему предложить встречаться, ни он тебе. Вот вы на друзей и не похожи. Передружба у вас, Генья.       — Канао.       — Нет, дослушай. Это был просто самый обычный кошмарный сон, который сгенерировал твой мозг на почве переживаний после сорры с Санеми. Такое бывает. А Томиока уже какой месяц болеет, но идёт на поправку, если ты не знал. Никто не умирает и не умрёт. А если ты так боишься, что и Муичиро скоро умрёт, то почему ты ему не признаешься? Я не говорю, что он умрёт, но как ты можешь знать, какой день сможет стать твоим последним шансом для этого?       Шинадзугава понимает, что его подруга права слишком во многом. Он, конечно, тот ещё упрямец, но отрицать очевидного он не мог.       И, всё-таки Цуюри его успокоила. Да, по своему. Да, теперь она сидит и нервно теребит края ткани своей пижамы, из-за тревоги насчёт того, что она сказала что-то лишнее. Но это помогло.       — Забей, — говорит Генья через несколько минут сохранения тишины, придерживая подругу за плечо, — ты правильно всё сказала.       Шинадзугава берётся за собственный телефон, начиная быстро что-то печатать в чат.       После этого, его телефон резко отлетает в сторону, чуть не прилетев Цуюри в голову.       — Извини! Я щас сделал такую хуйню, но отчасти это было по твоему совету, так что мне наверное щас лучше убрать телефон в сторону и больше никогда не брать его в руки, а то пожалею и опять запью с горя, как папаша.       — Ты сделал что...?       А в квартире одной из многоэтажек недалеко от колледжа всё ещё включен свет в такой-то час.       А в квартире одной из многоэтажек недалеко от колледжа сейчас находится ничего не понимающий Муичиро, и с дрожащими руками смотрит на дисплей телефона, после звука входящего уведомления, потирая глаза руками, для достоверности.       @SH1N4DZUG4W4:       я тебч люблю       01:12       пожалуйста толькл никогда не умирай       01:12       ты так дорог мн е       01:12       Сообщения проберутся в самую душу, а после на раны в сердце Токито младшего лишь насыпят соли.       Ведь у Токито младшего есть прочная уверенность в том, что его невозможно любить, и прочная уверенность в том, что кое-кто сейчас пьян.       На утро Шинадзугава всё-таки включает телефон, замечая среди уведомлений четыре пропущенных звонка и пять сообщений, среди которых одно «я тебя тоже».