Цветки искажённого благоговения

      Мягкий вздох. Барбара, служительница Собора, откидывается на спинку скамьи и делает глоток тёплого чая с мёдом, нежного и щадящего изорванные связки, который так не похож на её любимый напиток — пряную от заоблачных перчиков настойку.       Звонкий голосок, обожаемый жителями Мондшадта, оборван, как перетянутая струна лиры: часы пения и попыток достать высокие ноты на выступлениях играют с совсем юной девушкой злую шутку. Ныне тихий, с хрипотцой и болезненной сухостью, он только и способен, что зачитывать молитвы на службе и обрываться на кашель, сдавливающий и разрывающий изнутри глотку.       Отдаться полностью своей вере, погрязнуть (подходящее ли это слово для чего-то настолько прекрасного?) в ней и проповедовать священные помыслы, изложенные в Писаниях, любовь к свободе и людям, детям Божьим, — единственный вариант, казавшийся восемнадцатилетней Барбаре правильным, и даже спустя годы она убеждается в этом. Могла ли иначе сложиться её судьба? Определённо, нет. Архонт ветров и свободы стал смыслом её жизни, главной путеводной звездой, направляющей её во мраке греховности окружающих, которую надо изгнать и очистить своими речами.       Она всегда любила заставлять души людей трепетать своими словами. Сперва это были оптимистичные и полные детской наивности песни, сейчас же — заученные формулировки Писания.       Барбара задумчиво стучит тонкими пальчиками по стакану, млеет на нежном закатном солнце и в очередной раз с тоской оглядывает полные шума улицы, которых она саму себя лишила. Вместе с возможностью петь, она утратила и право в полной мере радоваться и проявлять хрупкую детскую искренность на городских мероприятиях, которая за годы успела сгнить и осесть на дне грудной клетки.       — Сестра, вам нужно очень серьёзно поговорить с этим бардом, — обрывает её мысли чужой голос, — Он постоянно посещает таверны, из-за чего рыцари часто находят его спящим в кустах или устраивающим выступления на площади в нетрезвом виде. Ордо Фавониус не справляется, может, хоть вы сможете наставить его на путь истинный?       Пожилая служительница, держащая мальчишку лет семнадцати в цепкой хватке, кивком указывает на него. Растрёпанные тёмные волосы, выбившиеся из косичек, сверкающие непонятным блеском зелёные глаза, надетый кое-как на макушку берет с потерявшей несколько лепестков сесилией. На щеках — румянец от выпитого алкоголя, ноги его едва держат, видно, что если женщина его отпустит, то он прокатится по ступенькам вниз, отбивая бока.       Пьяный и невероятно счастливый.       — Сестра Виктория, разумеется, это недопустимо, — говорит сипло Барбара, поднимаясь со скамьи и бегло осматривая юношу. — Но не думаете ли вы, что разумнее привести его на «проповедь», когда сознание его будет чисто и не затуманено алкоголем? Смысла в потраченном времени на пьяного человека я не вижу, как бы грубо это ни звучало.       — Я вовсе не пьян, сестра, — с улыбкой заверяет её юноша, вздëрнув тонкие брови. — И я готов на любые разговоры, только вид ваш излишне грустен. Я уверен, что бокальчик хорошего одуванчикового вина способен исправить это и превратить скучный урок в интересную беседу и сделать вас счастливой, хе-хе...       Она кривит губы в неприязни от этого предложения, но каким-то образом умудряется изобразить ответную улыбку.       — Лучше возвращайтесь ко мне, будучи в трезвом разуме, — предлагает она, и, чувствуя, как состояние связок ухудшается, делает глоток всё ещё тёплого чая. — Если вам некуда идти, можете переночевать, опять же, в Соборе Барбатоса под Его чутким надзором.       Почему-то последняя фраза вызывает у барда неудержимый хохот, будто она сказала что-то смешное.       Голубые глаза щурятся в непонимании.       — Вас что-то забавляет? — спрашивает Барбара после недолгой паузы.       — Нет, вовсе нет, — заверяет её бард через смех, а затем, в последний раз фыркнув и убрав с глаз мешающие шаловливые пряди, кое-как выпрямляется. — Просто... слова о Его «чутком надзоре» заставляют меня усомниться, об одном ли Архонте мы с вами говорим, Сестра.       Молчание. Девушка в растерянности смотрит на юношу, не понимая его замечания и того, что за годы служения мысли, преподносимые Барбатосом о важности свободы и праздности, извратились в её сознании и приняли совершенно иную форму. И это её уязвляет.       — Прошу посетить Собор на днях, у меня много обязанностей, но свободна я буду только ближе к вечеру, — говорит она тихо. — Попутных вам ветров, бард. Проспитесь.       ...       Она прощается с сестрой Викторией и направляется в ставший родным за всю её жизнь собор. Холод от мраморного пола, выложенного в причудливый узор, яркие следы от цветастого витража с Барбатосом во всю стену. Допивая остатки чая, она с благоговением смотрит именно на него.       Зелёные глаза, сокрытые за густыми ресницами, прищурены, изогнуты в мягкой улыбке губы, а вихрь тёмных волос свободно развеваются ветром. Молочно-белая кожа вызывает душевный трепет и напоминает о чистоте и благочестии, плечи и бёдра частично сокрыты белыми одеяниями, прикрывшими тонкий стан. Крылья, прямо как у покоривших небеса и познавших просторы бесконечного неба птиц, распахнуты и ослепляют яркостью и изяществом перьев.       Образ Барбатоса священен, Он дышит свободой и любовью к своим детям — жителям Мондштадта.       Почему-то вспоминаются черты лица того барда, странно похожие на изображенные на витраже искусным мастером. Вздёрнутый нос, зелёные глаза, тонкие губы и тёмные волосы, заплетенные спереди в косички, — они практически одинаковы, за исключением одного момента.       Лик Его прекрасен и возвышен, а глуповато-улыбчивое выражение на лице пьяного барда — нет, и именно это заставляет девушку убедиться в том, что они разные люди.       Барбара скользит уставшим взором по хитро сощуренным зеленым глазам юноши, пришедшего на исповедь, и понимает, что с большим удовольствием проведёт всю ночь на коленях перед иконой, чем с ним.