Фламбе

«Любишь, любишь, любишь, любишь, любишь, любишь, любишь или нет?..»

Агата Кристи

Что-то крохотной светлой птичкой трепетало в грудной клетке Сониной души; лифт тянул вверх, к небесам, а она мечтала, фантазировала, представляла себя на большом необитаемом острове, на белом песке, настолько опаленном солнцем, чтобы практически фламбе. И чтобы кожа румянилась золотом загара. И чтобы ром щекотал язык. И чтобы рядом — она. Лифт запищал отрезвляюще — Соня приземлилась обратно, в Москву. Полумрак её квартиры походил на дыру в пространстве: мутный, пустой, неестественно манящий… А Нечаева — на призрака, восковую куколку с матовой кожей и черными колодцами вместо глаз. В них отражалось растерянное лицо Сони и подъездная лампочка, только лампочка была одна, а бликов — много-много-много. Неестественно сильно, чертовски красиво блестели ее глаза… «Стеклянные. Стеклянные…» Разум запустил поток слов, нерасслышанных, недопонятых. Соня не успела прийти в себя — заклеенные десятками исписанных листов стены что-то значили, и про это «что-то» совсем не хотелось думать… Соне стало так страшно, что не хотелось ничего. Совсем. Лишь бы она не пугала... Лишь бы не сломала эту стеклянную, вакуумную тишину собственной квартиры. Но шепот полился с её губ, дурманящий и фанатичный; Нечаева говорила и говорила, да такие жуткие вещи, что мышцы, сокращаясь, дрожали, а зубы нервозно бились друг о друга. Она подкрадывалась ближе точёной черной кошкой, держала в пальчиках маркер, пахнущий спиртом так сильно, что исписанные её буквами листы начинали плыть перед глазами, и твердила о гениальном плане, о «конце света», как о чем-то необходимом и совершенно естественном. Последний трос оборвался внутри; патологический, звериный ужас подкосил колени, подкатил к корню языка соленым комом — Соня не могла пошевелиться, вжималась в стенку, как тряпичная кукла, набитая ватой. «Она же не в себе. Господи…» — Скворцова, будь другом, кофе сделай мне пожалуйста. И тут Соня наконец расслышала, что эти бесконечные несколько минут твердил ей разум. Не то, что твердил… Орал. «Беги же отсюда, дура!» Соня держалась, стойко, изо всех сил, лишь бы не разреветься от отчаяния. Захотелось выплеснуть на нее стакан воды, дать пощечину, укусить… обнять — что угодно, лишь бы она пришла в себя, лишь бы посмотрела на нее своими обычными, не страшными глазами. «Помешанная. Помешанная. Сумасшедшая…» Тошнота осела там, в животе, кончики пальцев практически онемели, и лишь тогда Соня прикрыла глаза. И в этой спасающей, как в детстве, темноте увидела побережье, окутанное сумерками звезд. Только соседний лежак был пуст — той, которую хотелось видеть, не было рядом. «Где же…» Глубокий вдох — и голова закружилась от переизбытка кислорода, а ноги поплелись к входной двери, бесшумно, невесомо. Соня боялась даже повернуться в ее сторону; Нечаева стала маленьким черным злом, сидящим в центре мира и перечеркивающим все, что вздумается. Новый, глубокий вдох наровил разорвать легкие, а чтобы достать до дверной ручки — оставалось сделать несколько шажков, протянуть руку, и… — Совсем я сдулась, в голову ни черта не лезет… — Соня услышала глубокий вздох и хруст ее шеи, шорох карты и босые ступни, прилипающие к её глянцевой поверхности. — Зайчонок, я так устала… Шершавый голос опалил затылок. Мурашками зарылся в волосы. Сердце барабанило в грудной клетке. Ткань пальто подавляла его стук. «Лишь бы не услышала…» Соня смотрела на дверь. Дверь казалась черной и гладкой, наверное, холодной… а ручка — металлической, ледяной. Желанной… Только Соне не хотелось бежать. Нечаева и была тем самым, настоящим морем. Буйным, шумным, эмоциональным — днем, и тихим-тихим — ночью. А что пряталось в этой непроглядной тьме, что скрывалось на дне? Соня не знала, но хотела. Хотела узнать, и шагнула вперед, к горизонту. Под ледяной водой, черной и блестящей, как нефть, исчез берег. Исчезло и всё вокруг. Томная хрипотца ещё гудела под потолком. Нечаева легко стащила пальто с её плеч — оно невесомо поползло вниз, лишь телефон, лежащий в кармане, глухо ударился о пол. «Зайчонок, я так устала…» Только Соня не могла себе врать — слишком хорошо себя знала.  Она могла рискнуть. Могла побороть любой страх, если знала, что поступает верно. Она могла, могла рвануться к двери, дернуть ручку, выскочить в подъезд, на улицу, попросить прохожих позвонить... Но не могла не поддаться её сумасшествию, истинному, в самом чистом его виде, в самом гадком его проявлении. «Зайчонок, я так…» Ночь выжигала глаза, а она заходила в ледяную воду дальше и дальше, не видя ничего — под. Соне хотелось оказаться под её крылом, черным, властным, хотелось наполниться ее энергией до краев, забрать частицу себе, насовсем.  Соне не хотелось привязываться. Не хотелось ощущать, как эта женщина связала её запястья крепкими паутинками своих чар, и не отпускает — играется. Только Соня была готова отдать всё на свете, лишь бы сдаться в её руки. Прижать, вдавить их в свою кожу покрепче, лишь бы тоже сойти с ума… Но, боже, нельзя-нельзя-нельзя. Знает ведь, не выкарабкается, и ни Инга, ни бабы, ни, черт бы его побрал, Дударь — никто не вытянет. «Зайчонок…» Нечаева прижалась сзади маленьким зверьком, ищущим тепла — настолько крохотной и беззащитной казалась на фоне собственного безумия, что Соня едва сдерживалась, лишь бы не сорваться, не прекратить подыгрывать и не спрятать, не закутать её в свое упавшее, ещё теплое пальто… вдруг поможет? Но ледяные руки прервали поток мыслей, оплетая её живот, стянули крепко; так, что шея ослабла, и голова непроизвольно откинулась назад. «Убейте же». И Нечаева, усмехнувшись, убивала, пока Сонино сердце колотилось быстро-быстро, а она желала одного — лишь бы эти холодные пальцы коснулись груди, лишь бы это дурацкое сердце покрылось тоненькой корочкой льда и ничего, ничего больше не чувствовало! Но оно — словно назло — билось. Стучало. Сгорало, жаждя эту женщину больше жизни. Сухие губы коснулись Сониных плеч — показалось, что в эту секунду Земля сошла с орбиты, и крутится, крутится, крутится… падая вниз. Что-то большое, скользкое, гадкое дотронулось до неё там, под водой. У Сони хватало сил, чтобы кричать, но было нечто отчаяннее инстинкта самосохранения. Соне её хотелось. Хотелось её руки, туда, под плотную ткань своих брюк. И настолько инородным казалось это желание, неужели оно так бывает? Так отчаянно сильно? Что-то потащило её за собой — лопатки больно вонзились в пол, бесконечные листы зашуршали под пальцами: Соня практически плыла, разгребая их руками; те скользили в стороны по паркету, как по водной глади её души.  Ей показалось, что она увидела глаза морских чудовищ, тянущих её на дно. И все эти глаза — неописуемо жуткие и душераздирающе страшные — выглядывали из под её невинно взлетающих ресниц. Столько было у Нечаевой под этими ресницами; озабоченного безумия, страсти, азарта, спокойствия…  — Знала бы ты, как мне это всё надоело… А давай сбежим? Нет, правда, хочешь со мной? Мне тут совсем немного дописать осталось, разберемся со всем этим, и сразу… — И Соня ушла под воду, в один миг.  Губы теперь были мокрые. Губы, наконец-то, прикоснулись к её. И от теплого света лампы Соне хотелось прикрыть глаза, представляя себя под горящими лучами солнца, под горячими брызгами поцелуев... Но делать это было так страшно, ведь на самом деле, там, в закрытых глазах, она тонет в черной пучине Ксюшиных волн. Ксюшиных. Ксюша… И знает ведь, зайдет дальше — не выплывет. Навсегда застрянет в этой комнате, где самая, казалось бы, обыкновенная женщина заставляет её чувствовать что-то абсолютно нереальное, там, внизу живота. «Ксюша…» Соня знает — не переступит, не позволит. Не простит. Себя. Никогда-никогда.  Только ее ласки укачивают сильнее самых страшных штормов, а её пальцы блуждают опасно близко — ноготками по бедрам, талии, животу… Соня знала; не будет белоснежных песков и золотистых загаров. Проведенных вместе ночей на влажных, пропитанных морской солью простынях. Счастливых финалов, где «долго и счастливо». И навсегда! Знала; позволить этой женщине завладеть своим телом — распрощаться с душой, навсегда остаться в клетке её квартиры, желая ещё, ещё, ещё… и больше никогда не получить.  Не выдержит. Не сможет жить воспоминанием, осознанием того, что уже никогда не ощутит её дыхания в свою шею, её губ в свои щеки, её пальцев в… «Ксюша… Господи!» Соня, перестав бороться, тонула — бледное тело опускалось на дно. Так, наверное, ей казалось. Но разум смириться не мог — до того хотел жить.  Нечаева расстегивала пуговицы её черной блузки — Соня, протянув руку в неизвестность, пыталась нащупать карман пальто.  Нечаева вдыхала её кожу, томно и так жадно — Соня прижимала её голову, (лишь бы не заметила), а сама интуитивно клацала по экрану телефона. Нечаева стянула её брюки, скользнув рукой между ног, и лишь привкус триумфа, и ничего больше, померещился Соне под языком, когда белая полоса поползла по потолку, остановилась в центре, а после — прожекторы машинных фар, заполонивших двор, закружили по комнате каруселью теней. «Суметь переиграть Нечаеву? Соня, да ты!..» — Простите меня, Ксения Борисовна. — Выдохнула ей в губы, уже бесстрашно и измотанно, гордо подняв над головой горящий экран с исходящим звонком. Три цифры горели белым.  Сине-красные вспышки за окном быстро-быстро забегали по исписанным стенам. Истошный вой сирен раздался на весь квартал.  Черные волосы перекрыли видимость, легонько защекотали щеки; Ксюша мягкой, невесомой кошкой прижималась ближе, ближе, да так приятно, что Соня едва сдерживалась… Лишь бы перетерпеть последние минуты своего кошмара. — Ты предательница, Скворцова. Глупая, так ещё и предательница… — Я всё сделала правильно. Всё должно закончиться так. И в Ксюшиных глазах, притягательно блестящих и, почему-то, торжествующих, загорелось едва заметное: «Не совсем так, зайчонок». Осознание ударило в виски, завело только-только успокоившееся сердце. Соня вцепилась в её руку, отрицательно замотав головой; заныла, завыла, напряглась, сжала бедра, насколько это было возможно, и — напрасно… тонкие пальцы с неестественной легкостью скользнули внутрь. «Успела». Ослабленный вскрик слетел с Сониных губ, и повис под потолком, мигающим двуцветными лампочками. Она была не в себе — в ней. «Моя теперь». «Моя». «Моя». И Соня была готова отмотать время вспять; оторвать себе руки, выколоть глаза, лишь бы не дотронуться до проклятого телефона. Лишь бы не набрать заветный номер. Лишь бы не всплыть… Ксюшины пальцы замерли в ней, и издевательски, мучительно, намеренно — не сдвигались ни на миллиметр.  И тогда Соня, наконец, заплакала.  Тяжелые шаги, приближаясь, неслись по этажам. Барабанили там, за черной, глянцевой дверью. А неутолимое желание сжирало изнутри, гудело по внутренней поверхности бедер, кипело в животе, орало в груди. А соленые слезы катились по вздрагивающим губам. И были совсем-совсем как морская вода на вкус.