Догорай костёр на восходе

      Леса Серёжа остерегался всегда. Также, как он сам, не любил его и лес. При свете дня то было опасно ходить по окраине леса, а ночью подходить к нему смерти подобно. И была в этом некая ирония, что сейчас Разумовский находился глубоко в лесу, в полной темноте — в руках была масляная лампа, но от неё не было большого толку, только дорогу и освещала, а лесная чаща так и была погружена в тени всей виданной и невиданной нечисти. «Пропади она пропадом» — думает Серёжа, идя дальше, и на своём пути оставляет на деревьях знаки рун — нечисть ближе к полночи становилась только сильнее, и не хотелось бы заблудиться и попасться кому-нибудь в раскрытую пасть.       Тихо. Где-то совсем вдали были ещё слышны радостные возгласы деревенских, но чем дальше в лес, тем тише они становились. Поиски цветка папоротника для Серёжи всегда были сродни детской шалости — пойти и искать магический цветок могли либо самые «смелые», либо сумасшедшие. Смелым Серёжа мог себя посчитать, если это не касалось леса. Сумасшедшим его так же не считали, странным — возможно. Не трогали и славно, а то, что люди не видят его истинное обличье, не сильно то и волновало. Первое время может было тяжело, но потом он привык и к этому, и к тому, что сам не различает очертания собственного лица.       Для себя он практически белый лист — и то ли жил целую вечность, то ли повзрослел. Бабки, да девки-сплетницы долго за его спиной шушукались, как его семья грех свершила и было им наказание — проклятье на собственного дитя. Да только сейчас об этом уже никто не говорит — то ли привыкли, то ли забыли обо всём уже.       С самим собой он будто на протяжении многих лет играл в прятки. В проблесках отражений он видел лишь потемневшую муть, словно его и не существовало вовсе. А в чужих тенях очертания черных, как пропасть, крыльев, пахнущих, как копоть и дым от костра — они были в каждой тени, везде, будь то оживлённая улица или стены родного дома. В моменты одиночества, когда не было вокруг ни души, покрывалом ночного неба они укрывали дрожащие плечи. Казалось, он уже сошёл с ума, не хватало для полной красоты чёрных перьев. Перьев не было, а Серёжа проклят — не видит ни себя, ни людей. С таким ведь и правда в здравом рассудке сложно остаться, вот и мерещится всякое.       Очередная ветка ударила по лицу неожиданно, самообладание по-тихому утекало, и не было больше сил терпеть. «Сжечь бы этот лес, давно пора было!». А злоба нарастала. Да и не мешало ему это проклятье никогда. Он чувствовал себя в безопасности под этим чёртовым покровом. Но в груди залегла червоточина, когда приехавший к ним на отшиб городской стал с ним общаться. Боги от него будто отвернулись, позволив привязаться к человеку, которого ни то что не видишь — с трудом мог запомнить!       Друг говорил, что волосы у него, как огонь, что горел у них в деревне каждую ночь для отпугивания злых духов. И поутру сильно пахло дымом — запах не был наваждением от крыльев безымянной тени. Почему-то хотелось верить именно в это. Во многое хотелось верить: и в то, что волосы у него рыжие, а кожа белоснежная как снег. Во всё это. И то, что друг его не видел в нём когда-то умершую любовь. А сам он ничуть не хуже, может даже лучше всех тех образов, что ему приписывают люди. Не любил Серёжа строить воздушные замки, смирился со своим положением, но он точно подожжёт этот лес, если не найдёт цветок в эту ночь.       Насколько сильно было желание остаться в тени, настолько же хотелось наконец-то увидеть и почувствовать более ярко чужие эмоции и чувства. Забывал имена, не помнил лица — люди для него были мутным и непроглядным зеркалом, через которое даже своего отражения не было видно. Был ли он на самом деле настоящим? Знакомство с «другом» развило в нём какое-то чувство пофилософствовать в самый неподходящий момент…       Мерзкий смех прорвал лесную тишину, и не успел Серёжа среагировать, как в его ногу вцепилось что-то дикое прямо из-под земли. Фонарь от падения разбился сразу, сам Серёжа взвыл, как зверь, что угодил в капкан — ощущения практически те же. Оно вцепилось своими длинными когтями, пытаясь разорвать мягкую человеческую плоть на части, да с такой силой сжимало, что ещё немного, да остался бы Серый только с одной ногой — так и растащит его по частям всякая другая нечисть, привлечённая запахом свежей крови.       — Да отцепись ты от меня!       Серёжа второй ногой попытался отпихнуть то ли кикимору, то ли упыря от себя — темно без фонаря, без света стало совсем не по себе, — да только то было сильнее и вцепилось невозможно больно, практически насквозь протыкая ногу. И почти закричал он, но пытался сдержать в себе вырывающийся крик, лишь бы не привлечь слоняющуюся в округе нечисть. Карканье ворона, что сопровождало его всю дорогу стихло. Быть беде, если одному в лес на Купалу пойти, а он ведь такой самоуверенный, всё сам всегда. А вороны постоянно над ним будто насмехаются.       Птица в первый миг отвлекла да завлекла упыря, так что тот ослабил хватку. В ночной темноте не было видно это существо, лишь чернеющую тень и выбивающиеся искры крови из-под когтей.       — Умри!       И вспыхнула человеческая кровь на костлявых лапах этого упыря, Серёжа сразу отдёрнул ногу, как только существо вспыхнуло, как спичка, визжа и пытаясь убежать от огня. Минуту, словно вечность, он наблюдал, как горит огонь. Обугленное тело пахло совсем как обычный костёр, практически солома. Крик осел глубоко в горле. Оно сгорело, а ему и пошевелиться теперь страшно, будто в первый раз такое произошло. Ворон, что кричал до этого, сел на выпирающие кости этого беса и стал клевать уцелевшую мертвечину. Взгляд оторвать от этого сложно, Серёжа и наблюдает за этим вороном, как на самого себя со стороны смотрит. А ворон в ответ посмотрит, как живой, что сразу вспомнилось, зачем он в этом лесу.       Проведя рукой по раненной ноге, Серый скрипнул зубами, но в аккурат собрал немного крови на ладони. Удалось зажечь в руках свою кровь и теперь идти в свету. Он уже не медлил, быстрее передвигаясь по лесу в силу своей возможности и вслушиваясь в затихшую природу — только бы услышать, как папоротник зацветает, как цветок распускается. Чёрт с ранением, на хромую ногу было сложнее идти, но и бросить всё сейчас — равносильно гибели. Найдёт цветок, остановит кровь и перевяжет — оставаться хоть на секунду на месте было страшно и опасно. Руку не обжигало, но начинало слегка покалывать, когда огонь начинал потухать. Теперь в след за ним тянулся след из рун, выжженных на коре деревьев, как гарант, защита, оставленная на каждом шагу. Так было проще, быстрее… пока огонь горел.       Морозно, ближе к месту цветения папоротников становилось по-осеннему холодно, а огонь на ладони становился всё меньше и меньше пока полностью не потух.       «Здесь» — и вслушивается в каждый шорох в темноте. Ворон над ним затих, притаившись в редкой листве деревьев. Совсем уж жутко стало, от мороза по коже бегут мурашки, и Серёжу невольно от этого передёрнуло. Место было будто мёртвое и неживое. Трава под ногами неприятно хрустела, звуком режа уши. Попытка вновь зажечь собственную кровь рассыпалась пеплом на руках. По утру он точно подожжёт лес, чтоб больше никакая тварь так не издевалась над людьми, или перевернёт лесные могилы вверх дном, чтоб неповадно было этим мертвецам вылезать и на людей кидаться… Продолжил бы Серёжа свою гневную тираду, если бы не услышал треск огня, прямо в самых зарослях папоротника. Да огонь звучал совсем по-другому, будто живее, намного ярче обычного костра или даже дневного солнца.       — Зацвёл… — распустились громом лепестки Божьи, что глаз не отвести. И тени, что ползали в кронах деревьев, уже не пугали — ворон летел за ним следов, каким-то образом отпугивая в округе нечистую силу. Цветок в руках греет кожу, а горит, будь то святой огонь. — Избавь милу душу от чужого, и верни ей истинное обличье.       И рассыпался цветок в руках в искры, погружая всё вновь в кромешную темноту. Сердце в груди бешено стучало, что кажется вот-вот выпрыгнет. И не верилось в то, что цветок практически на глазах вырос, и не верилось, что выжил. Неимоверна была радость, что позабыл Серёжа и о своём обещании когда-нибудь попытаться сжечь лес, и о раненой ноге, что начала сильнее кровоточить. Дрожащими руками он наложил руну на рану, зачитывая заговор:       — …огнём очищая, мощь Души отворяя, спаси чадо Бога, да сгинет хвороба…       Нога больше не болела, оставалось дождаться рассвета и вернуться в деревню. Ворон, что провожал его всю дорогу, приземлился прямо на плечо, внимательно рассматривая выведенные ранее руны на ноге.       — Смотришь так, будто что-то понимаешь.       Сидели они вдвоём под листьями папоротника, ожидая первых лучей солнца. Показалось, что прошло несколько часов, и все эти часы Серёжа словно в сон провалился. А когда проснулся, горела заря сквозь деревья. Он вышел из своего своеобразного укрытия, и как оказалось, рассвет был лишь наваждением. Всё ещё было темно, в дали горел чей-то костёр.       — Как думаешь, дойдём?       Ворон, ничего не сказав, взлетел в воздух и каркнул, таким образом дав своё согласие. Серёжа глаза закатил, но счастливый пошёл по пятам ранее выжженных рун, чувствуя присутствие птицы рядом. Стараясь сильно не наступать на больную ногу, чётко следовал назад, не сворачивая. Он сейчас будто самый живой человек, но с каждым новым шагом всё слабее чувствовалась связь с собственноручно выведенными рунами — будто проклятье и давало силу на руны, давало силы на магию. Слабо верилось, что без последствий проклятье так легко снимется.       — Чёрт! — Серый бьёт кулаком по дереву, от резко накатившей злости. Его переполняла усталость, но лишиться магических сил было сродни стать инвалидом. Но как же так, с этой же магией это не было жизнью! Он не помнил ни людей, ни прошлые годы. Всё шло на автомате, и сейчас, чувствуя себя хоть капельку живым, Серёжа понимал, что знакомство с «другом» было лишь толчком к решению его проблемы. Он хотел обычной жизни, только не хотел этого признавать самому себе.       Руку неожиданно обожгло под руной. Отдёрнув от дерева ладонь, Серёжа прошипел, осмотрев ожог — на коже остался им же выжженный на коре символ. Праздник бесов, не иначе, чудо, что не утащили под землю до цветения папоротника. Ко всему прочему, теперь ещё неприятно саднило ожог — не вернётся он в этот лес больше никогда, раз даже деревья на нём отыгрываться решили. Да и стоило подумать о вороне, что находился поблизости с самого начала, как защитник, отпугивая мелкую нечисть. Тот налетел откуда-то сверху, каркая и таща Серого за волосы в противоположную дорогу от рун. Он пытался отогнать от себя птицу.       — Да перестань же ты!       В ту будто бес вселился. Он прикрыл лицо руками, чтоб, не дай Боже, эта сумасшедшая птица не выклевала ему глаза. Ворон же не переставал кричать и лишь больнее дёргал за волосы. Подловив момент, Серый схватил птицу за крыло, победно воскликнув, в ответ его клюнули за палец.       — Ай! Да тише ты! Что с тобой вообще произошло?       Достав из-за пояса бечёвку, Серёжа перевязал крылья ворона и пошёл ранее помеченной дорогой дальше, уже с птицей в руках. Ворон лишь раз, будто возмущённо, каркнул и спокойно повис.       — Взбалмошная птица.       Идти слишком долго не пришлось, и руны вывели их к озеру. Какая-то ошибка или морок привели его к водоёму — и, если он правильно помнил, это было водохранилище, что чудом сохранилось с ещё доисторических времён. Но… теперь хотя бы тихо не было, совсем неподалёку слышен девичий смех и виден яркий свет от костра. Серёжа вздохнул. Положение его совсем не устраивало — далеко его занесло, практически на другой конец леса, вернуться удаться только к полудню, если продолжит идти сейчас. Смех стал громче, девицы что-то радостно кричали. Может теперь, без проклятья, ему не будет так одиноко? И перестанет он разговаривать с разной живностью, будто те его понимали. Серый посмотрел на ворона в руках. Тот лишь головой своей вертел из стороны в сторону, утихомирившись. Перья под пальцами жёсткие, не такие мягкие, к каким привыкли руки. У него же тоже когда-то ворона была…       Воспоминание утекло от него слишком быстро, как с головой Серёжа уже оказался в воде. Он даже не заметил, что подошёл слишком близко к краю водоёма. Убьют, точно убьют — не дадут ему в эту ночь выйти из леса живым. Утащат на дно, сожгут, но не выпустят, черти. Потеряв опору под ногами, Серый начал бултыхаться в воде с тем же вороном в руках. Птицу он на инстинктивном уровне поднял над водой, сам же захлебнувшись. Ногами нащупав дно, с трудом удаётся вынырнуть, будто какая-то тяжесть тянула его обратно. Вода жгла лёгкие, закашлявшись, Серёжа упал на траву. Ворон активнее зашевелился, пытаясь выбраться, каркая всё громче и громче.       — Чёрт, подожди, я тебя развяжу.       Руки подрагивали, а тело болело так, словно из него душу чуть не высосали. Бечёвку удалось развязать не сразу, ворон же, почувствовав свободу, сразу улетел. Стало совсем как-то паршиво. Мало того, что сам чуть не утонул, чуть птицу не погубил. До рациональности уже не было дела, Серёже уже хотелось выйти отсюда и не возвращаться лет десять — лучше все сорок. Сейчас ему нужно согреться, а потом выходить из леса. Похрамывая, пришлось идти в сторону кострища. Чем ближе был костёр, тем громче было слышно всеобщее веселье. Девушки всё плясали, да через огонь прыгали.       Не успевает Серёжа и слова сказать, как к нему сразу подбегает пара девиц в белых сарафанах и затягивают за собой в хоровод. Боль неприятно отдаётся в ноге, он крепче сжимает руки девушек, что потянули его с собой, но те даже не заметили этого. А лиц их видно не было, что бьёт по сердцу больнее раны — желание либо не исполнилось, либо и вовсе не правильно загадано было. Да только присмотревшись, видно стало, как они улыбались ему бездонными дырами на лицах. Те то пропадали, то вновь появлялись.       — Поймали химеру! Поймали!       И смеялись девицы, тянули свои, кажется, кривые руки, как ветки деревьев, к молодому телу, да отдёргивали, как от огня, но за предплечья всё-таки взяли и потянули дальше в хоровод. Ужас накрыл от осознания, он попал в ведьмин круг. Серый хочет поджечь их свору, но его водили по кругу без устали, не давая опустить хоть на секунду руку к собственной крови. Пекло и горело его собственное тело, но не отпускали, как проклятые смотрели своими мёртвыми глазами и продолжали ввести вокруг костра.       — Не проклят! Не проклят! Химера демону принадлежит по праву!       Перед глазами плыл свет от огня, плыли бесовские лица, тошно и голову кружило. Чужие голоса были слышны как через толщу воды. Слова заговора резали слух, и пропади они все пропадом, он должен сбежать от них, от этих заговорщиц. И вновь шли они по проклятому кругу, девицы передавали его из рук в руки, резво крутясь и смеясь.       — …сгорят воронья перья, сгорит чёрный ворон, да переродиться он…       Круг за кругом, держась за руки и хватая ленты огня, веселились девицы, не ведая ничего другого. Чужие ладони жгли не хуже всполохов пламени. Они заставляли кружиться в их ритме, не давая сбиться с темпа. Огонь, огонь, огонь… в ушах звенело заклинание, а его будто бросало в огонь каждый раз, когда заставляли менять направление, передавая очередной девице, и вновь идти по кругу. Да сгорит этот круг, сгорит как эти бесовские девицы, сгорит, как цветы и венки, горит, горит, горит.       И вот все остановились, заставив Серёжу покачнуться в сторону и чуть не упасть на землю. Не было слышно больше смеха, в голове, не прекращая, крутилось заклинание. Да освободиться ворон, освободиться… строчки никак не хотели всплывать, заглушенные голосами девиц.       — …да пусть потонет чёрное, да пусть исцелиться отступивший, пусть ворон будет милостив и принесёт с собой живую воду.       Развернувшись, и снова пошли в пляс, затягивая за собой Серёжу, которого откровенно вело, как от вина. Слово за словом и колкая боль иглами впилась в голову. Он сам как ворон, распахивая свои чёрные крылья, кричал от нарастающей боли. И кричал не Серёжа вовсе, а что-то тёмное в нём, чёрное и вязкое, когда-то заполнившее его полностью с головой.       Его крик подхватил огонь, тело охватили языки пламени. В стороны летели перья, что ловили обезумевшие девицы, кружа вокруг костра.

***

      Первые лучи солнца ударили по глазам, заставив поморщиться. Шторы, как очередная шутка, были не зашторены. С трудом удалось открыть глаза, в голову будто гвозди забили. Мягкость кровати резко констатировала с холодной землёй, телу аж приятно стало… Воспоминание о цветке и желание резко пришли в голову, как что-то далёкое и позабытое. И весь остальной мир теперь мог подождать, Серёжа вскочил с кровати, сбросил одеяло в сторону и побежал к зеркалу. Споткнувшись о собственную ногу, на которой остался след от раны, Серый ни на что не обратил внимание, горя от волнения. Босыми ногами он ступал по пуху и чёрным перьям, что были рассыпаны по всему полу в доме.       Одно из зеркал было в самой спальне. Взглянув в трельяж, в отражении на Серёжу смотрел человек — живой и настоящий. Он коснулся ладонями веснушек на лице, и сразу же их отдёрнул — на ладонях были сильные ожоги, словно он руки в печку засунул. Да даже это не могло сильно подпортить момент. Аккуратно убрав прядь волос за ухо, Серёжа не мог насмотреться, и внимательней всматривался в своё отражение.       И волосы правда, как огонь, как солнце.