Отбросы

- Если нас поймают, я вскрою ваши кишки. Чайльд и Скарамуш заканчивают обмен сигаретами и переводят невпечатлённые взгляды на Люмин. Та стоит чуть в стороне от них, откинувшись спиной на сетку ограждения. Ветер треплет некогда длинные, в настоящем криво обрезанные светлые волосы. В тонких пальцах мелькает нож-бабочка, которым она только что чистила ногти. На рукояти гравировка в виде каэнриахской лилии: Чайльд и Скарамуш были теми, кто скинулся на подарок к её дню рождения. Возможно, это был первый раз, когда они видели в её глазах непривычную мягкую нежность по отношению к ним, её друзьям. - Можно подумать, наша поимка к чему-то приведёт, - фыркает Скарамуш, щёлкая зажигалкой. - Вас, может, и нет, а я не собираюсь терпеть очередные нотации от опекуна, - фыркает Люмин. Нож снова щёлкает в её руках. Лезвие тускло поблёскивает в рассеянном свете, льющемся с тёмного преддождевого неба. - Это снова приведёт к вспышке агрессии, следом к отправке меня в эту отвратительную клетку-кабинет школьного психолога, и тогда вам придётся навещать меня в тюрьме из-за жестокого убийства. - Брось, - усмехается Скарамуш, выдыхая сигаретный дым. - Мы друзья, не так ли? Мы поможем тебе с трупом: никто ничего не увидит и не узнает. - А даже если и подумают на кого-то из подопытных, там слишком много отпечатков пальцев несчастных «непонятых». Желающих придушить старую крысу ещё больше, так что ты вряд ли попадёшь даже в первую десятку подозреваемых, - подхватывает Чайльд. - Ауч. Я ранена, - с постным лицом роняет Люмин; и впервые за этот дерьмовый день улыбается. Она красивая, когда выглядит вот так: с взъерошенными ветром волосами, блеском эмоций в глазах и едва заметной, почти эфемерной улыбкой на губах. Медленно затягиваясь горчащим на языке дымом, Чайльд с прищуром рассматривает почти кукольное лицо, тонкую шею, намёк на торчащие из-под расстёгнутого ворота форменной рубашки ключицы. Наверное, не скрывайся под девичьей маской демон, у неё отбоя не было бы от кавалеров. Наверное, не скрывайся в ней демон, они никогда бы не смогли стать по-настоящему близкими друзьями. Чайльд эгоистично рад, что Люмин такая же поломанная, как он сам. - Ты будешь ранена, если опять свалишь на меня всю работу по уборке территории. Мной, - фыркает Скарамуш. Откинувшись спиной на сетку ограждения, он медленно сползает вниз, пока не усаживается на бетон, вытягивая перед собой ноги. Его массивные ботинки на толстой подошве - будто это чем-то поможет - выглядят так нелепо на тощих ногах. Но Чайльд не скажет об этом ему в лицо: вопреки распространённому мнению, у него есть инстинкт самосохранения. - Мы попали в это дерьмо с опрокинутыми шкафами в библиотеке вместе, вместе должны и разгребать его. - Я не виновата, что коротышка в твоём лице навернулся со стремянки, - закатывает глаза Люмин; ловко уворачивается от пинка по голени. Они начинают препираться, так привычно, и Чайльд прикрывает глаза, позволяя себе рассеять внимание и потеряться в гуле родных голосов, омывающих его слух, будто шелест волн океана. Это так удивительно: то, что Скарамуш и Люмин есть у него. Чайльд не думает, что когда-нибудь сможет к этому привыкнуть. К чему он привык, с раннего детства, так это быть никем, не иметь ничего, даже в собственной семье. Школьный психолог обожала нудеть о том, что все проблемы из детства, и что ж, Чайльд прекрасно знает об этом; лучше, чем эта старая крыса когда-либо сможет узнать и понять, и дело не в том, что Чайльда давно перестали пытаться отправить к ней из-за его молчания на сеансах по типу рыбки в аквариуме. Дело в том, что никакие слова не исправят того, что он чувствовал и что чувствует до сих пор, мечтая о дне своего совершеннолетия, чтобы убраться подальше из места, которое когда-то было для него домом; которое он порой - слишком часто, даже на его вкус - мечтает превратить в усыпальницу, полную трупов. Изначально Чайльд был счастливым ребёнком. Ну, он думает так, потому что воспоминания о совсем юных годах отпечатались в его голове теплом рук матери, ароматом её духов, крема для рук и стряпни. Отголоски памяти даже звенят иногда тихим нежным «Аякс», но... Что ж, Чайльд знает лучше. Даже если какие-то моменты любви между ним и матерью и были, это было давно и неправда. К тому же, это лишь ощущения и смазанные вспышки его личных чувств и эмоций. Он уверен, что на деле это была не тихая нежность, а тихая усталость, когда он, будучи активным ребёнком, требовал внимания своей матери. «Чёрт возьми», - мысленно усмехается он, запрокидывая голову и выдыхая кривое кольцо сигаретного дыма. Говорят, прощение рождается из понимания. Школьный мозгоправ не уставала бормотать о том, что принятие облегчает вспышки эмоций. Она ничего не знает и не понимает. Люди вокруг ничего не знают и не понимают. Это всегда пустое, пока человек не испытает что-то на своей собственной шкуре. Может, поэтому Чайльд в итоге сошёлся со Скарамушем и Люмин. Их ситуации разные, но в то же время похожие, и они начали держаться друг за друга именно потому, что даже в их мире ненавистной серости каждому из них, стойкому одиночке, нужен свой маяк и свой спасательный круг, чтобы не сойти с ума. Чайльд прекрасно понимает, что такое большая семья: это ответственность и траты, траты, траты. Он четвёртый ребёнок в семье, у него два старших брата, одна старшая сестра, и, чёрт возьми, это немало, не так ли? Чайльд знает, что его отец вкалывал и вкалывает до сих пор как проклятый, чтобы обеспечить их; знает, что мать образцовая домохозяйка, что похоронила свои мечты ради детей. Но только знание это ничего ему не даёт, как и знание того, что его рождение не было для его матери - для его семьи - радостным событием. Не он определил судьбу своей матери и не он определил судьбу своего отца. Это был их выбор заводить детей или же оставлять детей, и не вина Чайльда, что они не смогли рассчитать свои возможности до того, как оказались по уши в этом болоте. Запойный период отца и его измена матери, как и незапланированная беременность последней, пришедшаяся на этот же период, тоже не его вина. В современном мире слишком много средств для того, чтобы не забеременеть, и нет никаких причин для оправданий перекладывания своих обид и злости на ни в чём не повинного ребёнка. «Ты всегда будешь напоминанием о самом дерьмовом периоде их жизни», - мысленно напоминает себе Чайльд уже который год каждый день поутру перед зеркалом в ванной. Потому что это так. Измена отца. Его пьянки. Слёзы и крики матери. Доходило даже до драк. Трое старших детей, которых нужно обеспечивать, оплачивая учёбу и не только. Тяжёлая беременность с самыми худшими симптомами вроде непрекращающейся рвоты, жутких отёков, не менее жутких болей во всех мышцах и костях и буйного периода «пинания». Кажется, у его матери также была постродовая депрессия, из-за чего она на какое-то время позабыла о его существовании, из-за чего нянчиться с ним пришлось его братьям и сестре, у которых, разумеется, были свои проблемы, личная жизнь, учёба, подработки и не только. Так что да, Чайльд знает, что его рождение всем было костью в горле, но... Но. Это было тяжело когда-то: понимать, что не нужен собственной семье. Старшие братья и сестра, они никогда не любили его, не заботились о нём искренне. Это было их обязанностью, их крестом, их порукой, и они ненавидели это, потому что Чайльд - тогда ещё Аякс - мешал им жить своими жизнями. Отец до сих пор не смотрит ему в глаза: не то всё ещё чувствует вину за своё поведение, не то не хочет видеть лицо причины, из-за которой ему пришлось вернуться в семью. Чайльд не знает, в самом ли деле он собирался бросить его мать с тремя детьми на руках и четвёртым на подходе, но ему, если честно, наплевать. Наплевать ему и на мать, которая никогда не была ему матерью в том самом заветном смысле. Он понимает, он знает - с возрастом у него на всё открылись глаза, и он постепенно, но собрал по крупицам правду - но это не отменяет того факта, что она выкинула его за борт своей жизни, тогда как всё, чего он хотел в детстве, это её тепла, одобрения и ласковых поцелуев в лоб. Не так уж и много, не так ли? - Я не виноват! - однажды сорвался он. - Я не виноват, ни в чём не виноват! Почему ты не любишь меня? Почему?! Она ответила ему пощёчиной. Он убежал в свою комнату, чтобы выть в подушку под её тихие всхлипы на кухне, чувствуя себя безмерно виноватым, хотя он ни в чём и никогда не был виноват. Наверное, неудивительно, что, как только в нём заиграли гормоны, он стал весьма эмоционально-нестабильным ребёнком. Кто-то замыкается в себе при таких условиях, чахнет, хиреет в четырёх стенах, покрываясь пылью, но Чайльда начала питать злость. Он злился на своего отца, злился на свою мать, злился на своих старших братьев и сестру; трясся от злости, когда видел, как окутывают любовью его младших: Тоню, Антона и Тевкра. Особенно Тевкра. - Это твоя семья? - спросила Люмин, откопав в его телефоне фотографию с какого-то праздника какой-то дальней родственницы его матери. - Мило. Твой младший брат вылитый ты. И в этом вся проблема. Тевкр и в самом деле копия Чайльда в его возрасте. Эти же непослушные рыжие вихры, эти же сверкающие голубые глаза, эти же пухлые щёки, это же всё: от энергии до щенячьих повадок. Только Тевкр в ответ на весь свой детский шум и эгоизм получает любовь, смех, поцелуи в лоб и ласковые пальцы во вьющихся пуховых прядях волос. Чайльд получал усталые и полные укора взгляды, недовольные огрызания от старших братьев, захлопнутую дверь комнаты от старшей сестры. Его просили быть тише. Его просили не мешать. Его просили не путаться под ногами. - Да уж, так мило, что меня сейчас стошнит, - фыркнул Скарамуш, тоже заглядывая в экран. - Ты, небось, образцовый старший братец? На руках носишь, сказки читаешь, а? Чайльд не образцовый старший брат. Он не знает, что его мать видит в его глазах и улыбках, когда младшие требуют его внимания, но она всегда просит их оставить его в покое и спешит установить между ними дистанцию. Чайльд не думал, что будет когда-нибудь за что-нибудь ей благодарен, но это так. Когда он узнал о беременности матери Антоном и Тоней, то пропустил это мимо сознания, потому что думал, что ничего не изменится. Больше детей, меньше детей: какая разница? Тогда он был достаточно наивен для того, чтобы верить, что дело не в нём, и что мать не полюбит новых детей, сколько бы их ни было, потому что вся её любовь была израсходована на старшую троицу. О, как он ошибался. С рождением Антона и Тони - даже имена созвучны, отвратительно - его отец и мать решили начать всё с чистого листа. Они полюбили этих двоих. Когда появился Тевкр, все вокруг Чайльда и вовсе выглядели так, будто их семья внезапно выиграла миллион. «Ты всегда будешь печальной вехой их жизни, отпечатком чёрной полосы этой семьи», - насмехался над ним ядовитый голос злости, когда все садились ужинать за стол, и Чайльд чувствовал невидимую, но существующую стену между собой и остальными: улыбающимися, смеющимися, обменивающимися историями, последними новостями, событиями. Голос этот также требовал выплеснуть всё, не держать в себе, и так Чайльд стал нарываться на неприятности. Он был ярким и шумным ребёнком, всегда, но в младших классах его знали как обаятельного старательного мальчишку, который слишком энергичен, но так же очень мил и ответственен в любых делах. И так было, потому что всё, что оставалось Чайльду для привлечения внимания, это хорошие оценки и хоть какие-то успехи. Но, конечно же, до его успехов никому не было дела, и тогда это началось: как предохранители сорвало. Чайльд до сих пор сам не знает, когда и что в нём щёлкнуло, что из мальчика-цветочка он превратился в отпетого хулигана, кулаки которого оказались постоянно стёсаны до крови в драках, из которых он не вылезал. Впрочем, в «элитную» школу для отбросов общества под названием «Академия Фатуи» - которую все они продолжают называть школой, потому что «академия» звучит слишком претенциозно и не соответствует возрастным группам как минимум - его отправили после безобразного скандала дома. Чайльд до сих пор не нашёл в себе сил для каких-либо эмоций по поводу того, что его родители уже давно вели разговоры за его спиной о том, чтобы сплавить его в это место, предоставляющее общежитие ученикам и закрывающее глаза на недостаток средств при наличии мозгов. Куда больше его задним числом волнует вспышка эмоций, которые вышли из-под контроля. Хотя «волнует» - слишком громкое слово, конечно. Скорее, Чайльд удивлён, что у него всё ещё оставались какие-то тормоза, которые оказалось можно сорвать. Всё началось с Тевкра. Разумеется. Всё всегда начиналось с него. Все самые худшие дни Чайльда были связаны именно с ним, так что нет ничего удивительного, что его отправка в академию взяла исходную точку в их столкновении. Впрочем, едва ли это можно назвать столкновением, даже если Чайльд смутно помнит, что тогда произошло: сильные вспышки эмоций всегда затирают ясность его воспоминаний о предшествующих событиях. Он только помнит, что вернулся домой после футбольного матча, где его команда взяла межшкольный кубок, и где не было никого из его семьи, чтобы поддержать его. Он стоял на воротах, и под самый конец игры мяч прилетел прямо ему в голову. Это произошло на последних секундах игры, и можно сказать, что именно несчастный череп Чайльда принёс всем победу, но кому какое было до этого дело? У него не было сотрясения, но его голова ужасно болела, и всё, чего он хотел, это лечь в свою постель, закрыть глаза и не открывать их как минимум вечность. - Большой брат! Тевкр всегда называл его так. И он всегда, всегда был таким громким. Чайльд как-то раз задумался о том, был ли он сам таким же шумным, и что ж, даже если и был, это быстро прекратилось после ругани и подзатыльников со всех сторон. Тевкра «воспитывать» никто не собирался, и он был громким, надоедливым, назойливым прилипалой. Он ворвался тогда в его комнату и начал нести какую-то чушь про свои подготовительные уроки, про каких-то других детей, про какие-то споры и что-то ещё: Чайльд едва ли слушал. Всё, что он знает наверняка, так это что несколько раз попросил Тевкра оставить его в покое, но тот не слушал его, не слышал его, и тогда Чайльд сорвался. - Заткнись и катись к чёрту из моей комнаты! - Старший брат! Почему ты кричишь на меня? Я тебя чем-то обидел? Иронично, что из всех возможных людей в их семье Тевкр так сильно привязался именно к нему. Из всех людей он выбрал объектом своей привязанности того, кто однажды стоял возле детской кроватки, наслушавшись всех этих ненавистных «они так похожи» и «Тевкр просто его копия», размышляя о том, что будет, если он положит подушку на его лицо и чуть придавит её ладонями. Ненадолго. И пары-тройки минут хватило бы, не так ли? Это не было чем-то здоровым даже в шутку. Это не стало более здоровым с возросшей навязчивостью подобных мыслей. Маленький милый Тевкр, «солнышко» его матери, «радость» его отца, «сладкий медвежонок» его старших братьев и сестры. Идеальная версия Аякса, вариант «Номер Второй. Кодовое имя: Тевкр» - он был всем, чем хотел быть для своей семьи Чайльд, и был всем, чем Чайльд никогда бы не смог стать, как бы ни старался, потому что он стоял меж двух огней, всегда параллельно, никогда не пересекаясь, и собрав при этом в себе всё худшее, что только было у его семьи. - Убирайся! Он был груб. Он использовал силу и нисколько не озаботился её контролем. Тевкр вывалился кубарем за порог. Его колени оказались содраны, на ресницах тут же собрались слёзы, и мгновение спустя он разразился уродливым плачем, пытаясь ныть сквозь икание его имя, нелепые вопросы о том, за что Чайльд с ним так, и многое другое. И о, как хорошо это было, как хорошо. Даже когда на шум явилась мать. Даже когда на шум явился отец. Даже когда они набросились на него. Даже когда отец отвесил ему тяжёлую затрещину. Это было хорошо, потому что Тевкр смотрел на него глазами пнутого щенка, его лицо было красным и опухшим от слёз, и он выглядел так, будто весь его мир рухнул от жестокости его любимого брата. Это было так хорошо, что Чайльд не смог сдержать улыбку. Быть может, именно тогда мать впервые посмотрела на него так: как будто он был каким-то чудовищем. Понимание, прощение, принятие, смирение - это не для Чайльда, как и посыпание головы пеплом, как попытки спрятать голову в песок. Он знает, что его семья ненавидит его, что его семья не хочет его, что он всегда будет для них лишним. Что ж, пусть так. Чайльд знает, что грядущее будущее несёт ему множество трудностей и проблем, однако всё равно с нетерпением ждёт того дня, когда станет совершеннолетним, потому что тогда ему, по крайней мере, не придётся возвращаться к ним. Ему уже давно не нужна любовь матери, гордость отца и забота старших братьев и сестры. Не нужна ему и привязанность младших. Всё, чего он хочет, это начать новую главу своей жизни, в которой будет только он сам и... - Кстати, о твоём опекуне, - вклинивается в его мысли голос Скарамуша. - Ты и вправду упустила возможность съездить в Сумеру только из-за того, что хочешь перегрызть ему глотку? - Я лучше буду целый день слушать шутки Сайно и вздыхания Альбериха по Дилюку, чем проведу хоть минуту в компании этого типа добровольно, - мрачно бросает Люмин. Чайльд смаргивает, не понимая, когда она успела сесть рядом со Скарамушем, опустив голову на его плечо. Её ноги тоже вытянуты вперёд, но ляжки выглядят куда привлекательнее из-за форменной юбки и природной мягкости в отличие от костлявого Скарамуша. Спрятав окурок от сигареты в пачку, Чайльд тут же оказывается рядом с ней, сворачиваясь клубком на мягком покрытии поверх бетона, что ещё не растеряло тепло палящего всего полчаса назад солнца, и укладывая голову на её ноги. Пальцы в его волосах заставляют на мгновение подобраться, но от грубоватой ласки мышцы в теле вскоре превращаются в желе, а в голове вновь повисает молочная завеса рассеянности. Будущее, да. В одиночестве, но с этими двумя на подхвате, обязательно. Потому что только они двое могут понять и принять его со всеми его тараканами, с его жестокостью, с его озлобленностью, с его причиняющей боль заботой и маниакальными мыслями и желаниями, чаще всего связанными с причинением вреда окружающим людям; иногда - себе. Люмин в некотором смысле его противоположность. У неё была любящая семья из отца, матери и брата-близнеца, и она была счастлива. Типичная девочка, являющаяся принцессой в своей семье, она вся была как облака, солнечный свет, аромат первых цветов и всё в этом духе. До аварии, которая поставила в этой истории точку. Их с Итэром, её близнецом, успело помотать после этого, прежде чем опеку над ними взял Дайнслейф, давний хороший друг их матери. Слишком хороший, как шептали злые языки, не устающие подчёркивать его схожесть с близнецами, которые совершенно не были похожи на темноглазого темноволосого отца. Правда это или нет, так и осталось тайной, но чрезмерная опека Дайнслейфа и его планы на будущее близнецов - эти претенциозные семьи, серьёзно - не пришлись Люмин по душе. Дайнслейф попытался оказать на неё давление, и что ж, это был неправильный выбор. - Итэр отправился с ним? - уточняет Скарамуш, доставая ещё одну сигарету, но не прикуривает, лишь начинает крошить её, разрывая тёмную бумагу с золотым теснением. - Разумеется, - фыркает Люмин. - Он ведь такой хороший мальчик. И это то, что Чайльд никогда не сможет понять. Люмин каждый раз плюётся ядом, когда говорит о своём брате, потому что его честность, правильность, наивность и нежелание делать хоть что-то кроме как плыть по течению доводят её до нервного тика, такую волевую и упёртую по натуре, готовую бороться и отстаивать своё мнение до конца. Но в то же время она так сильно любит его. Добровольно отправившаяся в академию - точнее, выбравшая её назло Дайнслейфу, пришедшему в откровенный ужас от её выбора - она постоянно пишет своему брату в Ли Юэ, присылает ему фотографии, интересуется его делами и - особенно - обидчиками, часто отправляет ему подарки и рассматривает каждое ответное фото до дыр, запоминает сообщения дословно, хранит каждый подарок у сердца. - Большой брат, что ты делаешь? - дрогнувшим от обиды голосом спросил Тевкр. Чайльд не ответил, продолжая разрывать и выбрасывать в мусорную корзину каждый подаренный ему им когда-то уродливый рисунок «любящей семьи». - Тебе надо научиться получать от этого что-то, - фыркает Скарамуш, прислоняясь виском к её голове. - Он неприлично богат, так ещё и является распорядителем вашего наследства до достижения вами совершеннолетия. Проси сумасшедшие подарки. Ты коллекционируешь оружие, нет? Заставь его поверить, что пара кинжалов из лучшей сумерской стали сделают тебя чуть менее ядовитой, чем обычно. - Это алогично, - смеётся Чайльд. - Люмин и менее ядовитая? Это как яд, который убивает не мгновенно, а подводит тебя к смерти мучительно длинным и болезненным путём. - Заткнись или я подведу к смерти тебя, - дёргает его за волосы Люмин. - О, пожалуйста, - не то чтобы в шутку просит Чайльд, стреляя в неё лисьим взглядом из-под ресниц. - Обойдёшься, - слышится в ответ. Рыжие пряди вьются кольцами вокруг тонких девичьих пальцев. Чайльд в который раз думает о том, как было бы просто влюбиться в Люмин из всех людей. Они определённо на одной волне, хорошо понимают друг друга. Она может вытащить его из липкой тьмы. Он может вытащить её из слепящего света. Наверное, им было бы хорошо вместе. Наверное, их отношения были бы как во всех этих дрянных фильмах с ночными тусовками, алкоголем и страстным сексом на всех поверхностях. Наверное, Люмин постоянно носила бы дерзкое кружевное бельё, вызывающую одежду и тонну острого железа в её складках, и Чайльду приходилось бы выпрашивать возможность прикоснуться к ней. Возможно, они встречали бы рассвет с одной кружкой кофе на двоих. Возможно, рано или поздно кто-то из них убил бы другого, потому что они оба не в ладах со своими эмоциональными порывами и особенно гневом. «Вау, отвратительно», - думает он, прикрывая глаза. И в самом деле, но лишь первая часть, потому что думать о Люмин как об объекте желания без тошноты не получается. Вторая часть заманчива. Будь Чайльд слабее своим изломанным и неправильно сросшимся после этого хребтом, давно бы плавал в полной красной воды ванне. Это было бы здорово: забвение, освобождение, полнейший покой. Вот только всё это ассоциируется у Чайльда с детством, с его невольной изоляцией, что вызывает острое отторжение, а ещё он не доставит радости своей семье освобождением от себя. Нет, чёрт возьми, даже когда он обретёт свободу, будет периодически возвращаться в отчий дом, чтобы мозолить всем глаза и напоминать об ошибках прошлого. Они не были с ним снисходительны, никогда. Чайльд не собирается обнулять им всё это дерьмо. Хотя иногда оставлять порезы на своей коже так волнующе... - Холодно? - спрашивает Люмин, почувствовав пробежавшую по его телу дрожь. Чайльд неопределённо мычит и зарывается лицом в её мягкую ляжку. Его щёки немного теплеют, наверняка заливаясь слабым румянцем. Чёлка магнитится от трения о ткань плотной серой форменной юбки длиной до коленей. Хорошо, что Люмин отвлекается на какой-то вопрос Скарамуша, потому что если бы она заметила его смущение, начала бы докапываться до правды, и что ж, Чайльд не готов обсуждать свои почти кинковые порывы: Люмин сожрёт его живьём насмешками и ядовитыми шутками, эта колючая змея. Боль, кровь, порезы, сбитые костяшки пальцев, хлюпающий разбитый нос, горящие ободранные колени и скулы, пульсирующая боль в отбитом животе, невозможность вдохнуть из-за отбитых рёбер: не то, что нормальные люди хотят чувствовать постоянно. Чайльд тоже не хочет. Ему не нравится боль как таковая, это всегда дерьмово, но адреналин в крови, и сама кровь, и это освежающее чувство жизни - вот от чего он очень быстро стал зависим, почему перестал вылезать из драк. Наконец-то стоять над кем-то, кто корчится у твоих ног; наконец-то быть сильным, сильнейшим, победителем; наконец-то быть тем, кто помыкает, а не тем, кем помыкают: Чайльд упивается этим. - Что толку бороться со слабаками? - однажды обронил Капитано. - Это жалко и недостойно. Победа над таким же сильным, как ты сам - вот что способно доставить настоящее удовольствие, и только это. Чайльд не знает, было ли это искренним наставлением, личной жизненной философией или Капитано просто получает какой-то процент от Панталоне за втягивание новичков в их «клуб по интересам», но ему плевать. Если в этой унылой серой академии посреди лесной глуши и есть что-то заслуживающее внимания, так это подпольный бойцовский клуб с тотализатором, где он может драться столько, сколько душе угодно, да ещё и зарабатывать на этом. Именно там он познакомился со Скарамушем, который искренне наслаждался, стравливая одних учеников с другими, и коллекционировал «бойцов» как кукол, попутно помогая Синьоре - внучке какого-то отставного вояки из Снежной, превратившего её в сосуд «дедовщины» - собирать информацию на самых стойких и способных. - На кой чёрт ей это? - недоумённо спросил Чайльд, когда узнал об этом. - Вот иди и спроси у неё, - оскалился Скарамуш, приглашающе взмахнув рукой. Чайльд не пошёл. Он не был идиотом и понимал, что компания Предвестников со всеми их огромными семьями, корпорациями и часто незаконными делишками не просто так властвовала в академии, как и их семьи не просто так вливали деньги в это место. Но его это не волновало. Нет, пока речь не заходила о больших оборотах, а его эта тема никогда не касалась: он был выходцем из самой простой семьи и прошёл на оценках и желании убраться из семьи куда подальше. Строгий режим посещения, короткие каникулы, дикая учебная нагрузка, миллионы правил и нормативов: всё это не волновало его, не привыкшего иметь такую роскошь, как свобода и отсутствие необходимости выживать в неприглядных условиях. Скарамуш, с другой стороны, всегда казался ему тем, кто не вписывается. Конечно, по жестокости и ядовитости этот кадр превосходит многих, но правда в том, что в основном «отбросы» академии вполне адекватные люди. Выходцы из самых разных семей, попавшие в это место по самым разным обстоятельствам и причинам, большинство просто учится и живёт в общежитиях, как самые обычные подростки, интересуясь лишь новыми фильмами, музыкальными группами, модой и прочими вещами. «Особенных» можно пересчитать по пальцам, и всё же Скарамуш выделяется. Пай-мальчик на вид, он обладает острым грязным языком, а также склонен к манипуляциям и жестоким шуткам. Он обожает копаться в чужом грязном белье, вытаскивая на свет самые неприглядные факты, является одним из Предвестников, постоянно протаскивает через заседания академического совета ограничивающие правила, что будут отравлять жизнь всем вокруг своей нелепостью и суровостью наказаний, и в целом является тем ещё двуличным ублюдком. При этом он - сын известного дипломата из Инадзумы, самой Райдэн Эи, которая едва ли не важнее правителя этого региона. С такой матерью ему бы учиться в каком-нибудь элитном учреждении на юриста или ещё что-нибудь столь же приводящее к кричащим заголовкам в газетах и на обложках журналов, но вместо этого он оказался в академии, поощрившей к процветанию все его самые гадкие черты характера. - Шутишь, что ли? - вскинул брови Скарамуш, когда Чайльд спросил его об этом. - Это самая лучшая школа жизни из всех. В других заведениях мне бы вылизывали задницу и кормили с рук при помощи золотой посуды. Там было бы ужасно скучно, и я бы сошёл с ума и повесился, не дожив до совершеннолетия. Как оказалось позднее, на самом деле Райдэн Эи не волновало, где будет учиться её сын. По факту её вообще не волновало, где он и чем занят, пока ей поступают отчёты о его выдающихся результатах обучения и не только. И Чайльд бы решил, что это очередная причуда вечно занятой богачки, если бы Люмин однажды не нашептала ему по секрету, что на самом деле Скарамуш не ребёнок любви или желания иметь сына, или ещё что-то в этом духе. Он - наследник, в прямом смысле этого слова, и был «создан» с помощью искусственного оплодотворения лишь для того, чтобы унаследовать место и дела своей матери, какие-то её компании, социальные организации и прочее дерьмо, в котором Чайльд ни черта не понимает. - И что тебя так удивляет? - вздохнул Скарамуш, когда они впервые оказались на этой крыше как друзья, а не как хозяин - временный, Чайльда быстро «выкупил» Пульчинелла - и его бойцовская собака. - Если ты не заметил, эту академию не просто так называют сборищем отбросов. Просто мы элитные отбросы. Ну, не все элитные, но все отбросы. Все мы, в конечном счёте, делим одно болото. Мы никому не нужны. Мы никого не волнуем. Мы либо займём чьи-то места, либо проживём прописанную для нас кем-то жизнь. Ну, или не добьёмся ничего, если это кто-то вроде той девчонки, Екатерины, у которой проблемы с запоминанием цифр, и которая заглядывает тебе в рот после того, как ты помог ей с подготовкой к экзамену по всеобщей истории Тейвата. Чайльд хорош в истории только потому, что история неразрывно связана с кровопролитиями, а это его тема. Екатерине он помог не бескорыстно, а в обмен на парочку алиби для своей шкуры и шкуры Люмин. Про учеников академии он знает многое, благодаря сплетням Арлекино и не только. Очередная история про несчастного ребёнка, который не нужен своей семье как личность, как он сам, без титулов и бремени наследия? Не то чтобы что-то новое. Можно даже сказать, банальщина среди этих стен. И всё же история Скарамуша вызвала в Чайльде глубокое возмущение. Можно не расти любимым и можно расти, не подозревая, что твой отец тебе не отец, но каково это: проживать жизнь куклы, которая должна делать лишь одно - послушно следовать за дёргающими её нитями? - Никогда не думал о бунте? - спросил он тогда, слегка пихаясь плечом в плечо. - А что я, по-твоему, делаю здесь? - закатил глаза Скарамуш, пихаясь в ответ. Как оказалось, он оказался в академии не просто так: он налаживал связи с наследниками, чтобы однажды убраться куда подальше от своей матери и всего, что с ней связано. Чайльд не знает, как в этом замешаны Синьора с её военной семейкой и Дотторе со своим наследством в виде крупнейшей фармацевтической компании Снежной, но его это не волнует. Главное, что и Скарамуш, и Люмин: они пообещали ему почти единогласно, что через какое бы дерьмо им ни пришлось пройти в будущем, даже если их дороги разойдутся, однажды они обязательно встретятся вновь. Скрип открывающейся двери выдёргивает его из этих откровенно сентиментальных воспоминаний. Приоткрыв глаза, Чайльд переводит блуждающий взгляд на ведущий на крышу ход и мгновение спустя садится прямо. Люмин громко фыркает за его спиной, пока Скарамуш бормочет что-то о невидимых собачьих ушах и хвосте, но какое ему дело до их подколок и ядовитой снисходительности, когда он оказывается в плену золотисто-медовых глаз? - Вот ты где, Аякс. Я искал тебя по всей академии, - слышится не менее медовый голос, что патокой заливается в уши Чайльда, заставляя тепло скапливаться в его груди; и в щеках. - О, чёрт возьми, только не это выражение лица, - Чайльд спиной чувствует, как сильно кривится Люмин во вполне искреннем отвращении; не то чтобы она видела его лицо, эта мегера. - Я сваливаю. - Эй, не бросай меня здесь! - шипит Скарамуш, когда она быстро поднимается на ноги и направляется прочь. - Тогда шевели своими короткими спичками. - Ты не выше меня, так что не задирай нос! А то, глядишь, не заметишь подножку, и придётся твои кости по всему лестничному пролёту собирать. - Я бы подрезала тебе сухожилия за меньшее, но это угроза? Люмин и Скарамуш уходят с крыши, препираясь между собой и начисто игнорируя застывшего на их пути преподавателя, как настоящие плохие подростки. Впрочем, дело не столько в том, что в них нет уважения к здешним преподавателям, сколько в том, что из всех преподавателей только Джун Ли по-настоящему не наплевать на успехи своих учеников. Вот только он абсолютно не понимает, когда осыпать детей комплиментами перед их родителями уместно, а когда это не нужно этим самым детям, ненавидящим равнодушное «это то, чего я ожидала от него» и «она бы добилась большего в другом учебном заведении». Это никогда не будет об их успехах, мечтах и желаниях; только о чужих. - Сяньшэн, что ты здесь делаешь? - бормочет Чайльд, когда Джун Ли только качает головой на очевидное игнорирование его присутствия со стороны ушедших и подходит ближе к нему. - Ты давно не посещал мой факультатив, и я забеспокоился, - отвечает Джун Ли. Сердце Чайльда начинает биться быстрее, когда тёплые пальцы обхватывают его собственные трясущиеся и мягко сжимают. Это всё ещё кажется нереальным, каким-то диковинным сном, причудливой мечтой, но когда Джун Ли тянет его на себя, чтобы заключить в объятия, Чайльд податливо делает шаг навстречу, чтобы спустя мгновение задохнуться от волнения и окутавшего его со всех сторон аромата терпко-свежего мужского парфюма. О, Джун Ли пахнет и выглядит так, что колени подгибаются, и Чайльду приходится ухватиться за его плечи как за спасательный круг, чтобы удержаться на захлестнувших его волнах головокружительного счастья. «Наивный идиот», - раздражённо-снисходительно роняет голос в глубине его сознания. - «На что ты надеешься? Между вами не может и не будет ничего из того, что ты успел себе нафантазировать». И что ж, наверное, это и в самом деле так. Какие отношения могут быть между учителем и учеником? Ну, может, какие-то и могут быть, если это старшеклассник и какой-нибудь молодой преподаватель, разница с которым заключается в паре-тройке лет, и об этом никто не знает, но разница в их с Джун Ли возрасте составляет целых десять лет. И это если забыть о том, что Чайльду всего семнадцать, и он несовершеннолетний. «Хотя не то чтобы это имеет значение», - мысленно замечает он не то в оправдание перед голосом в глубинах своего сознания, не то с сожалением. Потому что он действительно несовершеннолетний, тогда как Джун Ли - взрослый мужчина, да ещё и его преподаватель, но правда в том, что между ними нет ничего кроме долгих разговоров, пристальных взглядов, мягких невинных прикосновений со стороны Джун Ли и яркого румянца на щеках со стороны Чайльда. И не то чтобы Чайльд не пытался инициировать хотя бы поцелуй: он гормонально и эмоционально нестабильный подросток, хорошо? Но когда он попытался поцеловать Джун Ли, то наткнулся на прижатый к губам указательный палец, лёгкую усмешку на чужих манящих тонких губах и полное нежности, но чёткое «нет». Когда заходят разговоры о подобных вещах, люди всегда судят, прежде чем попытаться понять. Они выхватывают слова по типу «несовершеннолетний», «десять лет разницы» и всё в этом духе, но никого не волнует, что в головах у обоих затронутых людей. Да, со стороны это выглядит дерьмово, и Чайльд знает, что многие сочли бы внимание Джун Ли к нему совершенно отвратительным, но он всегда готов подправить болтунам челюсти и заткнуть особенно неугомонных неугодных, потому что Джун Ли чёртов святой, если начать разбираться в том болоте, что окружило их двоих. Всё началось со скуки Чайльда, ошибки с номером кабинета и, вероятно, «гормонов с первого взгляда». Академия состоит из нескольких корпусов, в двух из которых Чайльд за годы своего обучения вообще ни разу не побывал, так что неудивительно, что он никогда не видел Джун Ли и ничего не слышал о нём от одноклассников. Это не помешало ему записаться на его факультатив, что-то там о камнях и Ли Юэ, и истории региона, и немного о ботанике, и ещё Селестия знает о чём: Чайльду было наплевать. Он оказался пленён взглядом медово-золотых глаз, и его потянуло к Джун Ли как арканом. Джун Ли со временем потянуло к нему. И это загадка. Говорят, взрослым от наивных малолеток нужно только одно, но Джун Ли не прикасается к Чайльду, если это не невинные объятия и прикосновения рук, лёгкое взъерошивание его волос. Он сразу дал понять, что, хотя Чайльд и привлекает его, он не прикоснётся к нему до совершеннолетия, и неважно, как часто Чайльд мечтает о его руках на своём теле в куда менее невинной манере, чем обычно. Сначала Чайльд решил, что это какая-то шутка, попытка казаться разумным взрослым. После, когда Джун Ли не купился ни на одну из его провокаций, Чайльд искренне растерялся. Джун Ли был мужчиной с весьма логичными потребностями и всё в этом духе. Он был взрослым, со всеми этими заумными знаниями, обладанием кучей языков, тремя высшими образованиями и так далее, и так далее. Чего он мог хотеть от Чайльда, если не полного наивности доступного тела? Уж точно не того держания за руки, которое у них было. Нелепость. - Я бы подумала, что он и в самом деле влюбился в тебя, но мельница слухов сообщила, что он в принципе весьма странный тип, - фыркнула Люмин, когда он отважился поделиться с ней этой частью своей псевдо-личной жизни. - Может, ему просто скучно? Ты бегаешь за ним, как щенок. Выглядит смешно со стороны, так что могу представить, как это забавляет его эго. Когда Чайльд устал ходить вокруг да около и спросил прямо, Джун Ли одарил его удивлённым взглядом, а после поджал губы и тяжело вздохнул, растирая переносицу, как делал всегда, когда видел его в компании кого-то из Предвестников, прекрасно зная, что сбитые кулаки Чайльда и синяки на его лице напрямую связаны с теми тёмными делами, которые те проворачивают под носом у всего преподавательского состава, и которые никто до сих пор не попытался доказать; не отважился даже попытаться. - А я не мог просто полюбить тебя, Аякс? - спросил он негромко, поднимая на него усталый взгляд. - Почему? Потому что я - это я? Или потому что ты - это ты? Это хороший вопрос. Это вопрос, на который у Чайльда до сих пор нет ответа. Наверное, пятьдесят на пятьдесят. Чайльд знает о знаменитой Лолите, но считает её историю полнейшим дерьмом, романтизированным развратом с той самой несовершеннолетней. Джун Ли не прикоснулся к нему и пальцем, но если отношения держатся не на сексе, то на общих интересах. Какие у него и Джун Ли могут быть общие интересы? Они люди разного сорта, как настоящий чёрный кофе и растворимая бурда «три в одном», и Чайльд точно не первое. К тому же, Джун Ли знает. Не всё, конечно: не то чтобы Чайльд стал бы делиться с ним мыслями о том, как с малых лет мечтает удушить своего младшего брата подушкой. Но и немало. Он знает о семье Чайльда; знает о том, что Чайльд для них как чёрная метка; знает, что его отослали в академию в надежде если не искоренить его присутствие дома, то свести его к минимуму; знает, что Чайльд с радостью оставался бы на каникулы в общежитии, но ему нравится мозолить глаза родне, а ещё без Скарамуша и Люмин там совсем нечего делать; знает о его проблемах с контролем над гневом и не только; подозревает куда о большем, но это не имеет значения. Всё это не имеет значения, потому что всё равно не объясняет, как Джун Ли может любить его. - Наплюй на это, - раздражённо рявнул на него Скарамуш, перед которым он невольно отпустил свои мысли на свободу, когда они удрали на крышу, чтобы распечатать новую пачку сигарет. - Какая разница, любит он тебя или нет и чего на самом деле хочет от тебя, пока он замечает тебя?! Это не было ответом, но было завуалированным советом, которому Чайльд постепенно нашёл в себе силы последовать; и не пожалел, даже если из уст Скарамуша с учётом его отношений с матерью это прозвучало совершенно жалко, а потому неприятно уязвимо - будто голодная собака отчаянно бросается на любую брошенную ей кость. Но и в самом деле, зачем ломать голову? Зачем мучить расспросами Джун Ли, если тот каждый раз говорит одно и то же, только выглядя при этом всё более расстроенным? Очевидно, он верит в свои слова о любви к нему так же сильно, как сильно это пытается уложиться и не укладывается в голове Чайльда. Правда это или ложь: имеет ли это значение, когда в руках Джун Ли Чайльд ощущает себя цельным, защищённым от мира вокруг, отгороженным от своих тяжёлых мыслей, от своего тяжёлого прошлого? - Аякс? - зовёт его Джун Ли, чуть отстраняясь и заглядывая ему в глаза. Ах да, что-то про факультатив. Чайльд не посещал его уже как полторы недели, потому что именно тогда Синьора сделала на него ставку в тотализаторе, а когда она это делает, Чайльд не может проиграть, кого бы против него ни поставили, а ставят против него в таких ситуациях раскаченных ублюдков, у которых мышцы вместо мозгов. И что ж, он выиграл, но ценой тому стали трещины в его рёбрах, и ему пришлось отлёживаться. Джун Ли вряд ли будет счастлив услышать об этом - он терпеть не может Предвестников, и всё становится только хуже, когда в этом оказывается замешана шкура Чайльда - поэтому Чайльд натягивает пластиковую улыбку на губы и отводит взгляд. - Получил письмо от семьи, - лжёт, но как же легко эта ложь соскальзывает с его языка, такая недалёкая от правды. - Они хотят поехать в Мондштадт в следующем месяце, но это будет как раз перед каникулами, и так как я не успеваю домой вовремя, они уедут без меня, а квартиру запечатают, так что мне придётся остаться в общежитии. Я был в очень плохом настроении из-за этого и не хотел портить настроение и тебе. - Это ужасно, - как всегда так искренне замечает Джун Ли, даже зная правду о его семье и отношениях внутри неё. Его ладонь опускает на его щёку, тёплая, заземляющая. Прикрыв глаза, Чайльд льнёт к ней. Возможно, Люмин и Скарамуш правы: он просто щенок рядом с Джун Ли. Да и к чёрту. - Хочешь, я поговорю с ними? - Пожалуйста, не надо, - тут же кривится Чайльд, бросая на него пристальный взгляд из-под ресниц. - Знаю, ты всегда хочешь как лучше, но просто не надо, сяньшэн. - Понимаю, - тихо вздыхает Джун Ли, снова заключая его в объятия. Какое-то время они стоят так, наслаждаясь присутствием друг друга, а после он вновь подаёт голос: - Люмин и Скарамуш не останутся с тобой, не так ли? - Люмин хочет увидеть брата, а у Скарамуша запланирован визит в гости к Дотторе, - качает головой Чайльд, наслаждаясь тем, как его макушка трётся о подбородок Джун Ли. У него есть все шансы вытянуться бобовым стеблем, но пока что Джун Ли выше, и Чайльд берёт от этого всё, что может. - Но не волнуйся, сяньшэн. Не то чтобы я в первый раз проведу здесь каникулы. Синьора должна остаться, так что я не пропаду. - Разумеется, - тихо хмыкает Джун Ли, и в его тоне столько неодобрения в адрес этого общения, что Чайльд не может сдержать смешок; и задыхается, когда Джун Ли идёт дальше с: - Ты был бы рад, если бы я остался в учительском кампусе на каникулы? - Что? - мгновенно вскидывается Чайльд, запрокидывая голову и глядя на него широко распахнутыми глазами. - Но ты не можешь остаться! У тебя Сяо и Венти, и та маленькая девочка, за которой ты помогаешь присматривать своему я-люблю-змей соседу, и... - Это неважно, - мягко улыбается ему Джун Ли. Ох, эта улыбка: Чайльд чёртов пломбир перед ней. - Если это сделает тебя счастливым, я всё улажу и останусь здесь. «Для меня...», - проносится в голове Чайльда на фоне мигающих баннеров, под громкие хлопки хлопушек и взрывы красочных фейерверков, которые начало запускать его дурное сердце. - «Он готов остаться в этом унылом кампусе на целых две недели, и всё ради меня». Это... Бесценно. Весь Джун Ли бесценен: со своим вниманием, со своей заботой, со своим умением слушать, со своим желанием замечать существование кого-то вроде Чайльда. Он называет его по настоящему имени, потому что верит, что Чайльду это приятно, даже если он на каждом углу кричит о том, что ненавидит это имя; что правда, потому что на губах и языке Джун Ли его имя кажется молитвой, благословляющей его жизнь. Он никогда не пренебрегает им и всегда находит для него время. Он умеет слушать, умеет молчать, умеет давать советы и умеет утешать одним только взглядом так, как никто никогда не заботился даже попытаться. Каждый раз, когда Чайльд оказывается под прицелом его внимания, ему кажется, что мир вокруг окрашивается поверх привычного серого яркими красками. Чайльд не заслуживает его, и дело уже не в его семье и демонах из детства, и не в разнице в возрасте, и не в отсутствии совершеннолетия. Просто Чайльд знает себя. Он лицемерный лжец и эгоист, и думает только о себе и своей выгоде. Он неуправляемый, бесконтрольный, часто бездумный придурок, который не видит никого и ничего вокруг, когда мир перед глазами застит алая пелена эмоций. Ему всего семнадцать, а он уже с богатым багажом: латентный суицидник, потенциальный убийца, вполне вероятно сумасшедший в «спящей» фазе, что не вскрыто только потому, что он обожал играть в аквариумную рыбку перед мозгоправной крысой в кабинете-клетке. И даже сейчас, в этот тёплый момент, в этот сладкий, желанный момент близости с Джун Ли, он лжёт ему о своей семье прямо в глаза и... - Ну, даже не знаю, - тянет игриво, подаваясь вперёд и упираясь в грудь Джун Ли подбородком, сверкая лукаво взглядом из-под ресниц. - Не думаю, что простого присутствия сяньшэна хватило бы, чтобы утешить меня. Как насчёт поцелуя? Джун Ли вздыхает и качает головой со снисходительным смешком; а после его пальцы вдруг зарываются в чёлку Чайльда, зачёсывая её назад, и к открывшемуся лбу прижимаются тёплые сухие губы. Чайльд замирает. Чайльд перестаёт дышать. Чайльд плохой, плохой человек. И именно потому, что он такой плохой, он собирается взять от Джун Ли всё и даже больше. «В конце концов, ты сам позволишь мне это, не так ли?» - мысленно пытается оправдаться он. И если его пальцы судорожно цепляются за спину Джун Ли, если на ресницах его зажмуренных до боли глаз собираются слёзы, если из его груди вдруг начинают рваться наружу жалкие всхлипы, это ничего не значит. Чайльд всё ещё плохой, такой плохой человек. Он разрушает всё, к чему прикасается. Было это добровольным выбором или нет, неважно: однажды он разрушит и жизнь Джун Ли.

***

- Ну, это странно, - фыркает Люмин. - Навевает воспоминания, не так ли? - Какого чёрта мы здесь делаем? - раздражённо ёжится Скарамуш. - Тут чёртова холодрыга. - Трупу ли в твоём лице жаловаться? - ухмыляется Люмин. - Хорошая температура, как раз для тебя, чтобы не начал разлагаться. - Как остроумно, - огрызается Скарамуш. Он достаёт из кармана пачку сигарет и протягивает её Чайльду так привычно, будто с момента их выпуска не прошло шесть бесконечно долгих лет, в течение которых они видели лица друг друга только через фотографии и крошечные окна встроенных в смартфоны камер. Люмин садится на бортик парапета и прислоняется спиной к сетке ограждения. Её волосы отросли за это время. Забранные в куколь, их удерживает канзаши, и Чайльд уверен, что это причудливый декоративный чехол для убийственно острой шпильки. - Я рад вас видеть, - негромко замечает он, щёлкая зажигалкой и подкуривая обе сигареты. - Иди сюда, идиот, - ласково зовёт Люмин, похлопывая по своим ногам. Её ляжки уже не такие мягкие, потому что Люмин стала заниматься единоборствами, получила сотню разных поясов и чёрт знает чего ещё и катается по всем регионам и их школам, наслаждаясь физическим унижением зазнавшихся идиотов, которые слишком слабы, чтобы выступить против именитого тренера в её лице, но Чайльд всё равно устраивается с удобством, когда укладывается на спину и откидывает затылок на её ноги. Когда в его волосы зарываются тонкие пальцы, он не вздрагивает: ласковые прикосновения его давно не пугают и не вызывают настороженность в попытках выискать подвох. За прошедшие годы всё изменилось; все изменились, и он тоже. Кого-то изменения коснулись глобально, кого-то чуть меньше, но время и в самом деле всё расставляет по своим местам. Люмин нашла свой путь в жизни и окончательно оставила все свои разбитые воздушные замки за спиной. Скарамуш тоже добился своего, хотя Чайльд до сих пор не может поверить, что его друг инсценировал свою смерть, которую не смогли опровергнуть лучшие следовали, что были наняты Райдэн Эи, которая была вне себя и вовсе не от горя. Дотторе, как главный участник этого шоу, тоже был вне себя, от восторга, потому что какие-то его эксперименты с искусственными телами удались на все двести процентов, и Чайльд не хочет ничего об этом знать, потому что Дотторе всегда был немного психом до науки. Жизнь самого Чайльда тоже круто изменилась за пролетевшие годы. Для начала, он наконец-то ушёл из семьи, но лишь для того, чтобы периодически возвращаться, особенно на семейные праздники, дабы портить всем настроение, и это именно так сладко, как он и мечтал когда-то, если не слаще. Помимо этого из всех людей руку помощи ему неожиданно протянули Синьора и Панталоне, так что Чайльд не остался без крыши над головой и без заработка. И пусть эти двое продолжают использовать его как бойцовского пса, Чайльда это более чем устраивает, потому что выбивать долги - и неважно, за что и у кого - чертовски весело и утоляет его жажду насилия, попутно пополняя его банковский счёт приличными суммами денег. Не жизнь, а сказка, да и только. - ... и ты не можешь быть серьёзен. Баланда? Блендер? Бесси... - Балладир, ты, кобра! Это не так уж и сложно запомнить! - Самое нелепое имя из всех. Ты был пьян, когда выбирал? Ты проиграл спор? Не могу поверить, что с таким имечком у тебя завёлся любовник. - Ты! Шипение в ответ на ядовитый смешок. Пихание локтями. Чайльду случайно прилетает по затылку. Он только закатывает глаза и делает новую затяжку, чувствуя позабытое чувство умиротворения, что всегда было особым сортом, наполняя его лишь в присутствии этих двоих. Да, этот аспект их жизней тоже изменился. Скарамуш после своей трагичной смерти в жуткой аварии - в кино так эпично не показывают, как он в это вложился - сбежал в Ли Юэ, где познакомился в одном из баров с парнем из Инадзумы. Чайльд понятия не имеет, что может быть в голове человека, который выбрал добровольно обречь себя на дни со Скарамушем, но у этого парня какие-то глубокие проблемы не то с лучшим другом, не то с названным братом, не то с бывшим любовником, так что в принципе он вписывается. Люмин не стала привязывать себя к одному человеку, но у неё определённо нет отбоя от желающих провести вместе время, и если она выбирает социопатов с любовью к холодному оружию, что ж, это было ожидаемо. Кажется, в последний раз она связалась с какой-то панковой сестрой милосердия? Чайльд до сих пор не выпросил подробности этой, несомненно, грязной богохульной истории. Ну а сам он... Скрип открывающейся двери выдёргивает его из блуждающих мыслей. Приоткрыв закрытые из-за налетевшего порыва холодного ветра глаза, Чайльд переводит блуждающий взгляд на ведущий на крышу ход и мгновение спустя уже садится прямо. - Ты не можешь быть серьёзным, - стонет Люмин, пихая его кулаком в плечо. Ауч. - Почему ты такой мерзкий даже спустя все эти годы? - Не переживай, он никогда не станет настолько же мерзким, как ты, - фыркает Скарамуш; увернувшись от пинка по голени, усмехается. - Но это и в самом деле гадко. Ты всё ещё слюнявый щенок, когда дело доходит до него, да? Чайльд показывает ему средний палец, попутно поднимаясь на ноги и засовывая окурок в пачку сигарет. Всё это время его взгляд не отрывается от лица показавшегося на крыше самого красивого мужчины из всех, и да, пролетели годы, но реакция Чайльда на него и в самом деле совсем не изменилась. - Вот ты где, Аякс. Я искал тебя по всей академии. Его голос всё такой же медовый. В его глазах золото и прозрачный янтарь. Его руки всё такие же крепкие, надёжные, ласковые. Чайльд чувствует тепло в щеках, жар в груди и слабость в коленях, когда подходит вплотную и оказывается в кольце объятий, окутанный знакомым до последней ноты ароматом терпко-свежего парфюма. - Я сваливаю, - с отвращением роняет Люмин, уже на полпути к выходу. - Чёрта с два ты бросишь меня здесь с ними! - шипит Скарамуш, взвиваясь диким котом за ней. Джун Ли только качает головой, как делал всегда в прошлом, когда за ними захлопывается дверь, а после его внимание возвращается к Чайльду, безраздельное, безграничное, и да, он чёртов щенок до Джун Ли, и слабость в его коленях становится сильнее, и жар в его груди почти удушает его, но... Но это так драгоценно. Потому что, пусть Джун Ли остался прежним, и пусть Чайльд тоже всё такой же, изменения всё же коснулись их, обоих. Они заключены в серебре кольца на безымянном пальце Чайльда, в золоте кольца на безымянном пальце Джун Ли, в их одной на двоих квартире и в том, что в настоящем признания Джун Ли в любви к нему больше не звучат для Чайльда как пустой звук, и сам он чувствует и имеет в виду куда больше, чем раньше, когда напрашивается на поцелуи и ластится к Джун Ли, шепча ему на ухо заветное «я тебя люблю». С ними обоими всё ещё непросто. С Чайльдом никогда не было. Тараканы Джун Ли показали себя, сдержанные подобно хозяину, тоже не сразу. О, кто бы знал, сколько у Джун Ли проблем с «приёмным» прошлым, жестокой надзирательницей, похожей не то на журавля, не то на цаплю, и умершей от болезни первой и последней на тот момент любовью всей жизни, на которой он вроде как мечтал и собирался жениться. А сколько у него проблем с подопечным Сяо и с запойным другом-писателем Венти? А сколько у него проблем с тем, что Сяо и Венти неравнодушны друг к другу, при этом неспособные позаботиться даже о самих себе? - Это нормально, - пожал плечами Чайльд, когда Джун Ли впервые открылся ему по-настоящему, излив душу, а после долго извинялся за то, что нагрузил и без того нагруженного ещё и своими проблемами. - Я был бы куда больше удивлён, если бы оказалось, что у тебя была и есть безоблачная жизнь. И это правда, потому что всю более-менее сознательную жизнь Чайльда окружали лишь люди с проблемами. У кого-то багаж был меньше, у кого-то больше, но никто не был без запаса дерьма в кармане: ни Люмин, ни Скарамуш, ни Предвестники, ни наследнички богатых родов с золотыми ложками в задницах по типу Рагнвиндра, ни обычные «серые» умники из слоёв академии пониже. Даже пассии всех, кого знал Чайльд, имели свой багаж, и то, что Джун Ли вписался со всем этим Венти-пятое-алкогольное-отравление-в-этом-месяце и Сяо-побег-из-дома-двести-сорок-четыре, лишь по-своему подтвердило одну из его сумасбродных теорий. «Просто мы элитные отбросы», - сказал ему когда-то давно, кажется, что лет сто назад, не меньше, Скарамуш. - «Ну, не все элитные, но все отбросы. Все мы, в конечном счёте, делим одно болото. Мы никому не нужны. Мы никого не волнуем. Мы либо займём чьи-то места, либо проживём прописанную для нас кем-то жизнь. Ну, или не добьёмся ничего». В его словах была огромная доля горькой истины, но время позволило Чайльду найти, увидеть совсем другую. И эта самая истина в настоящем держит его в своих руках, окольцованная им, безмерно влюблённая в него и любимая им, и когда Чайльд подаётся вперёд, чтобы поцеловать своего законного мужа - между прочим, у них было две свадьбы, по традициям Снежной и по традициям Ли Юэ, и нет, я не хвастаюсь, Люмин, перестань бить меня, я не слащавый! - на его губах играет лёгкая искренняя улыбка. Потому что всё верно: все они отбросы, это так. Но никто никогда не говорил, что отбросы не могут стать счастливыми.

|End|