Frei im freien Fall

Мари снова вернулась в женский туалет, но теперь в другой, тот, где чаще всего была Ханна. И сейчас Грау особенно повезло, одноклассница сидела здесь совсем одна и курила у открытой форточки. На секунду Мари даже задумалась, не случилось ли что-то, но на самом деле иногда подобные приступы тоски были характерны Ханне. То ли это исходило из семьи, в которой она не оправдывала ожиданий, то ли из-за редких проблем в отношениях. Ханна была очень привязана к Арнольду, любила его сильнее родной семьи и многое сделала, чтобы быть с ним, Мари хорошо знала и прочувствовала на себе старания Ханны. Но даже зная многое об однокласснице, Мари не догадывалась о реальной причине, которой чаще всего была совесть, но сейчас Ханну беспокоила тайна. И её было необходимо рассказать, только вот она не могла найти в себе силы, хотя и знала, насколько это важно. — Ханна, — Мари привлекла её внимание. От всех своих успехов и скорой мести она не могла сдержать улыбки, и это сейчас удивило Ханну, которая хорошо заметила перемену в отношениях Мари и Тома, и до сих пор не знала, что они уже помирились. На самом деле Мари все ещё старалась держаться в стороне от него, по крайней мере в школе, давая понять, что тот вечер после презентации альбома был её оплошностью, вызванной выпитым алкоголем. — Мне нужно попросить тебя о маленьком одолжение, — сейчас Мари решила не начинать из далека, сказав все прямо. Вообще с Ханной всегда так было, и на то имелись свои причины, которые обе девушки хорошо знали. — В чем дело? — Ханна слегка нахмурилась, сосредоточив внимания на Мари. — Ты можешь на следующей перемене попросить у Вибек тушь? От удивления Ханна приподняла брови, явно не ожидая подобной просьбы. Она была почти уверена, что Мари спросит что-то о Томе. — А зачем тебе? — Узнаешь. — Ладно, могу, конечно, — Ханна отвела взгляд, считая плитку на полу. Ей надо было сказать сейчас, это было самое подходящие время, но слова никак не шли. — Мари? — Да? — она посмотрела на Ханну. В голубых глазах отчётливо читался вопрос, а Ханна снова почувствовала горькое чувство вины, которое стало привычным, которое возникло каждый раз, когда она ловила взгляд Мари. В её светло-голубых глазах Ханна так отчётливо видела отражение всех своих проступков, тяжёлым грузом лежащих на её плечах. Никто не говорил, что жизнь будет лёгкой, но Ханна, не сталкивавшаяся ни с какими проблемами до четырнадцати лет, все ещё привыкала к жёсткости мира, и Мари определённо ускоряла этот процесс. — Я… — и вот она снова сдалась. Произнести те самые слова не удалось, но Мари внимательно смотрела на неё, и Ханна поспешила выдать первое, что пришло в голову, — я хотела узнать, как у вас с Томом. — А, — Мари кивнула, — я ведь тебе не рассказала. Вибек наплела какой-то ерунды Биллу, тот Тому, ну и эти два вундеркинда поверили Вибек. Мы, конечно, с ним уже помирились, но так просто прощать я это не собираюсь, — тут Мари храбрилась. На словах вообще все было легко: и снова избегать Тома, только чтобы наказать его, и быть с ним холодной, только вот в реальности ей самой слишком надо было быть рядом с ним, потому что Том — её опора и стоило только ему пропасть на несколько дней, как весь хрупкий мир Мари летел в бездну. Долго думать над собственной беспомощностью и даже зависимостью она не хотела, и без того проблем достаточно. Да и смысл думать о плохом, пока все хорошо? Относительно хорошо. — Ясно, — Ханна кивнула, — ты поэтому хочешь, чтобы я взяла у Вибек тушь? — девушка не до конца понимала, как это действие поможет Мари отомстить. — Именно. Маленькая месть. По сравнению с тем, что Вибек мне сделала, это так, детские забавы. Я, можно сказать, прощаю ей все. Ханна задумалась, снова сравнивая поступки Вибек со своими, оценивая их. Она делала так часто, пытаясь понять, насколько плохо она поступила тогда. Ханна искала искупление. — Ладно, я пойду тогда, — Ханна пошла к выходу. Ей уже осточертели прокуренные стены туалета, в которых она без конца думала. Подруги не понимали, откуда в ней такая задумчивость, а Ханне было тошно от них с их глупыми и поверхостными разговорами. Они бы не поняли её, даже если бы постарались, но они и не пытались. А вот Мари… Ханна знала: глупо думать, что Грау её поймёт, учитывая все, но ведь Мари лучше всех остальных знала произошедшие события, и только в её руках была возможность облегчить муки совести Ханны. Возможно, это и эгоистично, но она никогда не считала себя альтруистом. Сейчас ее снова мучала совесть. Она ничего не сказала Мари, и где-то внутри Ханна чувствовала что-то неприятное, какое-то слабое волнение, словно может случиться что-то, хотя в этой школе после возвращения Германа случится могло вообще все, что угодно. Ханне не хотелось думать об этом, о своей совести, ей хотелось спрятаться от всего в объятиях Арнольда, как она всегда и делала, пряталась от ожиданий семьи, от того, что разочаровала их, а теперь спряталась бы от вновь проснувшейся совести. Она так сильно хотела спрятаться от внешнего мира, как улитка заползти в раковину и ничего не замечать, только вот внешний мир слишком активно напоминал о себе.

Forgotten — Linkin Park

Из мыслей ее вырвал шум. Кто-то дрался, причём сильно. Двое парней уже валялись на полу, и только благодаря дредам Ханне удалось понять, что это был Том, а потом разглядела и светлые волосы Германа. Она уже видела кровь, только понять чья не получалось из далека. Вокруг был настоящий хаос, толпа собралась вокруг дерущихся, что-то кричали, подбадривая кого-то. Ханна уже хотела бежать обратно за Мари, но только обернувшись, увидела её. Она смотрела с выпученными глазами на происходящее, словно не до конца осознавая это. Ханна собиралась наконец что-то сказать, пойти за учителей, но Мари сделала то, что никто не ожидал. Она кинулась прямо к дерущемся, не заботятся о том, получит она удар или нет. — Прекратите немедленно! Перестаньте, — её голос дрожал от напряжения, но все же получилось сказать это с нужной громкостью. Мари получила сильный удар по скуле от Германа, но даже не обратила на это внимания. Теперь все трое сидели на полу, Мари посередине, сдерживая их от возобновления драки. — Это. — мысли разбегались, она не могла ничего сказать, и, стоило только ей повернуться к Тому, все стало еще хуже. Он прижимал ладонь к правому глазу, но это едва ли сдерживало кровь. — Том, в чем дело? Мари взглянула на него снова, села ближе, только чтобы увидеть кровь, заливающую его глаз. Мгновенная мысль, что Герман выбил ему глаз, пронзила Мари. Вместе со страхом, беспокойством в ней поднялась ярость. Теперь она не боялась Германа, чувствуя прилив адреналина, она резко обернулась, пользуясь привелегиями старосты, оставалась здесь. — Ханна, — Мари глазами отыскала одноклассницу, — возьми и позвони фрау Штайнберг. Срочно. Скажи, что здесь ЧП, пусть вызовут скорую. А ты, — она передала Ханне свой телефон, знала, что руки сильно трясутся, но не обратила внимания. Сейчас это неважно. Ханна хотела что-то сказать, но не стала. Мари повернулась к Герману, — это так просто не останется, на тебя подадут в суд, ты больше не отвертишься. Герман что-то сказал, но ей было плевать, все равно, абсолютно, потому что единственным человеком в мире остался Том, его травма. Мари не знала, насколько все серьёзно, не могла понять или определить. Все её внимание было сосредоточено на Томе, кровь все лилась, и она пыталась сосчитать, сколько именно, помня про опасность кровотечений. У Каулица едва ли было что-то настолько опасное, насколько ей казалось, но у страха глаза велики. Мари пыталась как-то помочь, но не знала чем, а Том, который, пусть и одним глазом, видел её беспокойство и пытался успокоить. — Мари, все нормально, — он взял её руку в свою, пачка в крови. Вся её одежда окрасилась красными пятнами, но снова, ей было все равно. Никто не спрашивал, почему она здесь, все знали: Мари Грау — староста. — Правда, ничего страшного. — Перестань, — она тяжело вздохнула, повернулась на Ханну, та что-то кивнула, все еще говоря по телефону, — скоро приедут врачи, тогда все будет хорошо, да, — Мари больше успокаивала себя, Том в этом не нуждался. Да боль присутствовала, но ему и не впервые было драться, даже так сильно. Главное, он ни о чем не жалел, да и сейчас его сдерживало только присутствие Мари, а то он бы с радостью врезал Герману ещё несколько раз. Кстати, и Герман тоже не отделался лишь синяками, Каулиц очень надеялся, что успел нанести ему хоть немного серьёзное увечье, потому что если бы не закон, он бы с радостью сломал ублюдку несколько костей. Герман уже встал, отшел к стене, прижимая запястье к груди, из носа и губы шла кровь. Кто-то подошёл и к нему, но все внимание все же осталось на Томе. Вокруг крутились девушки, Ханна что-то старательно объясняла учительнице, а Мари все так же сидела на полу рядом с ним. Она не знала, что делать, руки тряслись, а голова была пустой. Ни одной нужной мысли. Мари боялась прикасаться к ране, все ещё думая, что Герман ударил его в глаз. Она осторожно стирала салфетками, которые по случайной удаче нашла в кармане, кровь с его лица, не обращая внимания, что вся одежда испачкана. Она шептала что-то не то себе, не то Тому, в тщетной попытке успокоиться. Раньше она не боялась так. Конечно, когда Герман смеялся над ней, бил её, было страшно, но она знала себя, знала свои пределы и сколько может выдержать, а Том — другой человек, которого она, пусть и знает, но не наверняка. От одной только мысли, что Герман навредил Тому серьёзно, что повредил зрение, кровь внутри закипала, и эта злость вытесняла страх. Наконец прибежали учителя. Мари резко встала, вежливо поздоровалась, но только для того, чтобы первой все объяснить, выставить все так, как ей надо. Да, она не знала из-за чего началась драка, но это было не важно, ведь результат потасовки уже отпечатался на лице Тома. Мари пыталась не тараторить, но слова выходили то с большой скоростью, то едва находились. Она наплела фрай Штайнберг какой-то несусветной чуши. Что-то про оскорбления, что-то ещё, но следуя за одной целью — Том не виновен. Пока она объяснялась с фрау Штайнберг, другие учителя вызывали скорую, звонили директрисе, куда-то ещё, прибежала школьная медсестра. Остальных учеников разогнали. Мари чувствовала на себе взгляд Германа, чувствовала страх, но не переставала говорить, не переставала оправдывать Тома, а в этом у неё был опыт. Ханна несколько раз просила ради Арнольда наврать фрау Штайнберг, ведь Мари — староста, надёжный источник, и ей верили. Вот и сейчас она старалась прибавить к своему рассказу больше деталей. Мари знала: даже если Герман не слышит её сейчас, ему станут известны все обстоятельства, рассказанные ею, вся её ложь, и вот тогда придётся волноваться за себя, но Мари было все равно сейчас. Пусть хоть побьёт её, вырвет волосы, сломает руку, она делает то, что должна сделать. — Хорошо, Мари, я тебя поняла, — фрау Штайнберг кивнула и ещё раз взглянула на Германа, словно оценивая, насколько рассказ девушки совпадает с реальностью. — Ты можешь идти, скоро начнётся урок. Мари выпучила глаза, хотя и не хотела показывать эмоций в присутствии учителя. Уйти сейчас казалось ей преступлением. Оставить Тома одного, оставить саму себя в неведении. Том уже стоял, опершись на стену, дожидаясь приезда скорой. Медсестра, конечно, не могла ничем ему помочь, только дала холодный компресс, который он время от времени прижимал к брови. Проходя рядом с ним, Мари замедлилв шаг, и этого было достаточно чтобы Том свободной рукой схватил её за край рубашки. — Как ты? — она мгновенно остановилась, поворачиваясь к нему лицом, стараясь не выдать своего волнения в голосе, но он все равно дрогнул. — Все хорошо, пустяковый ушиб, — Том отмахнулся от вопроса о своём состоянии, — ну может он бровь мне разбил. Мари не смогла не вздохнуть с облегчением, из-за крови ей показалось, что Герман попал Тому в глаз. И, хотя разбитая бровь также звучала ужасно, это все равно было лучше, чем выбитый глаз. — Лучше скажи, как ты, — он слабо дёрнул её за край рубашки, чтобы она подошла ещё ближе. — Перестань, Том, это сейчас неважно. Со мной все хорошо. — Поэтому ты вся трясешься, — Том сжал её руку в своей, мягко поглаживая тыльную сторону её ладони большим пальцем, и даже это маленькое прикосновение успокоило Мари хоть немного, — со мной все в порядке. И этот ублюдок получил по заслугам. — Том, ты получил не по заслугам, — Том хотел возразить ей, но Мари, заметив на себя взгляды учителей, сказала быстрее, — поговорим об этом потом. Напиши, что тебе скажет врач. И она ушла, прилагая все усилия, чтобы выглядеть спокойной и хладнокровной, чтобы вести себя так, как будто одного из её одноклассников просто побили. Одноклассника, а не ее парня. Но как только Мари скрылась за поворотом, страх навалился на нее с новой силой, плечи опустились, она вся дрожала и быстро шагнула в ближайший туалет, чтобы отмыть руки от крови. До урока оставалось пять минут, но она не собиралась торопиться, только чтобы успеть. Подождут. Ханна написала ей, спрашивая, где Мари. Помимо её сообщения, там ещё были от Ирмы, Билла и даже Георга, но Грау ответила только Ханне. Девушка пришла со стаканчиком воды и толстовкой, как раз в то время, когда Мари отмывала руки с мылом. Хотя они и были чистыми, но она продолжала держать руки под тёплой воды, просто чтобы успокоиться. — Как ты? — Ханна постаралась заглянуть Мари в глаза. — Хреново, если быть честной. — Хочешь? — она протянула ей стакан воды, и Мари осушила его одним глотком. — У тебя ведь есть сигареты? — Ты же бросила. — Бросишь тут, — Мари нахмурилась, — так есть? Ханна кивнула, отдавая ей вместе с пачкой и зажигалкой ещё и толстовку, и сказала, предвосхищая вопрос Мари: — Это Ирма передала. Мари улыбнулась. Ирма подумала о ней, даже не говоря с Грау, и Мари была благодарна, очень. Напомнила самой себе поговорить с Ирмой после этого урока и зашла в одну из кабинок, чтобы переодеться, а вышла уже с сигаретой в руке, сжимая скомканную рубашку. — Думаешь, не остирается? — спросила Ханна, следя за тем, как Грау выбросила скомканную рубашку. — Может и остирается, — она пожала плечами, — только не хочу этим заниматься. Между девушками повисла тишина, которую Ханна не нарушала, потому что хотела дать Мари пространства, а Грау — потому что была в своих мыслях. Она думала о Томе, волновалась о нем каждую минуту, выглядя из-за этого злой. Ей нужно было весь оставшийся день делать вид, что все хорошо, что ей плевать на произошедшее, потому что обычная староста не должна так реагировать. Мари вздохнула, закрывая глаза. Сигаретный дым наконец не просто витал вокруг неё, он проникал внутрь, давая мимолетное расслабление. Мари бы осталась сидеть тут или ушла бы домой, но должна была оставаться в школе. И так пропустила целую неделю, теперь надо было отрабатывать. Мари просидела здесь, наверное, десять минут. Идя по пустым коридорам, она готовила себя к встрече с остальным классом, зная, что все будут пялиться, пыталась перестроить мысли и пустить их в направление учёбы, но они все так же возращались к Тому. Но беда не приходит одна, и Мари, конечно же, встретила Билла. Парень почти оттащил её в место в коридоре подальше от кабинетов. — Что с ним? Где Том? — Вернулся блудный сын, — голос Мари был пропитан сарказмом, — где ты шлялся всю перемену, а? — она скользнула взглядом ниже с лица Билла на его шею и обнаружила там интересную вещь. Свежий засос. Он не был слишком ярким или заметным, но Мари сумела его разглядеть. Она приподняла брови, смотря на него с несмешкой, — развлекаешься, значит? Билл нахмурился: — Это не твоё дело, — он процедил сквозь зубы, а после и сам обнаружил интересную деталь, — а ты что, куришь? — Иди к черты, — Мари развернулась и ушла хотела уйти в другую сторону, но Билл поймал ее за запястье. — Ладно, что с Томом? — Подрался он, вот что. Герман, видимо, бровь ему разбил. — И где он сейчас? — В больницу едет. — В какую? — Я тебе не энциклопедия, ясно? — Мари наконец вышла из себя, — все, отстань от меня, — она уже хотела пройти дальше по коридору, но Билл снова остановил её. — Если это попадёт СМИ… — Это не попадёт в СМИ, — она резко перебила его, теряя терпение. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Это не просто какая-то школа, Билл, здесь учатся дети суперзвезд, политиков и так далее. И эти дети творят вещи похуже, чем в обычных школах. Такие вещи, которые способны разрушить всю карьеру их родителей. Руководство серьёзно следит за всеми утечками информаци, и если такое происходит и они находят, кто это сделал, его исключают. Билл не поверил ей сразу, Мари видела это, но и пытаться убедить его не собиралась. Не верит? Ну и ладно. Она уже хотела наконец уйти на урок, но обернулась. — И не смей говорить Тому о том, что я курила. — С чего это вдруг? Мари пожала плечами: — Потому что тогда я расскажу ему, а может и не только ему, с кем ты целовался. Ну и остальное. Билл выпучил глаза, услышав это, ему было трудно скрыть реальные эмоции. — Ты не знаешь, — сказал он медленно, больше убеждая самого себя. — Но я всегда могу узнать, а в этом я, уж поверь, хороша.

***

На следующей перемене, перед тем, как выйти из класса, Мари шепнула Ханне, что её план переносится на завтра. Сразу после первого урока. Грау хотела бы поскорее расправиться с Вибек, но сегодня на это не осталось никаких сил. Из-за беспокойства о Томе, который по-прежнему ничего не написал, у неё медленно начиналась мигрень, сковывая все болью. Мари копалась в рюкзаке, надеясь, что сможет найти обезболивающее там. Конечно, она могла бы попросить Ирму, но у подруги не было подходящих таблеток. Наконец, обнаружив блистер на самом дне рюкзака, Мари выпила последнюю таблетку и, помня про то, что хотела поблагодарить Ирму, пошла в столовую. Аппетита у неё не было, но Мари знала, что подруга именно там. К счастью, Билл не присоединился к обеду, и за столом из группы сидели только Георг и Густав. Стоило только Мари показаться в столовой, как Ирма почти подбежала к ней, крепко обнимаю. Грау оказалась совершено неготовой к подобному, но в объятиях подруги расслабилась. — Мари, как ты? — девушка заглянула ей в глаза, а Мари смогла прочитать во взгляде подруге беспокойство. — Все в порядке, — отмахнулась Мари, — обо мне не стоит волноваться, а вот Том… — Как будто мне не все равно на него. Подрался, с кем не бывает. А вот ты, — Ирма хорошо видела измученность Мари, знала про то, как сильно она волновалась о Томе. — Подожди, — наконец она почувствовала, — ты курила? На секунду Мари задумалась о том, чтобы соврать, но быстро отогнала от себя эти мысли и кивнула. — Мари, — Ирма нахмурилась. — Я знаю, — она кивнула, — но мне нужно было это. И на этом разговор был закрыт. Ирма знала: она не может поучать подругу, потому что Мари прекрасно понимала, что ей стоит делать, что нет. Мари вновь погрузилась в мысли о Томе, ожидая его сообщения. Последние недели были сложным, ужасными, и ей просто хотелось поскорее оказаться в его комнате, которая для нее стала островком спокойствия. Там никакие проблемы не могли её достать, там не было разговоров о Германе, не было воспоминаний о бессонных ночах, там все было хорошо. Там она могла читать ему вслух с выражением, подражая голосам, там могла рассказывать стихотворения наизусть, объясняя ему каждую отсылку, зная, что Том по большей части ничего не понимает, могла наблюдать и смеяться с его наигранных зевков. Могла слушать вместе с ним старые группы, переносясь мыслями куда-то далеко. Могла наконец чувствовать себя в безопасности а его объятиях. — Мари, — из мыслей ее вытащила подруга. Грау успела выпить пакетик сока, который взяла в столовой. Ирма ещё раз переглянулась с Георгом, и Мари почувствовала себя так, словно сидит перед родителями, которые собираются сказать ей что-то очень важное. — Я хотела кое-что сказать о драке. Ты ведь не видела, как она началась? — Нет, — Мари чуть нахмурилась, словно пытаясь угадать, к чему клонит Ирма. — Это Том начал драку. Не Герман. — Что? Бред какой-то. — Мари, это видела моя знакомая. Том подошёл к Герману, что-то сказал ему, а потом ударил, — продолжила стоять на своём Ирма. Мари нахмурилась. Слова подруги не укладывались у неё в голове. С чего бы вдруг Том стал бы себя так вести? — Значит, Герман что-то сказал ему. В любом случае, это уже неважно. Я рассказала фрау Штайнберг ту версию, в которой я была уверена. — Ты соврала фрау Штайнберг? — Ирма выглядела шокированной. — Да. В пользу Тома, конечно. Стоило только ей сказать это, и Ирма с Георгом многозначительно переглянулись, а Густав кивнул: — Очень самоотверженно. — Что в этом такого? — Мари нахмурилась, не понимая причины из удивления, — я так уже делала. — Да, я знаю, но ведь это Герман, — попыталась объяснить Ирма. — Какая разница. Учителя поверят мне, а не тому, кто нарушил порядок в школе. Я староста, примерная ученица, и к тому же у меня нет никаких причин врать. Ирма посмотрела на подругу ещё раз, видя, что она абсолютно уверена в своих словах. На самом деле Ирма думала намекнуть ей о том, что Герман может что-то сделать с её ложью или с ней самой, но раз Мари была спокойна, Ирма решила не нагружать её лишними переживаниями. Просто предупредить Тома, чтобы тот, если что, был рядом с Мари, готовый пожертвовать и второй бровью.

***

— Я же говорил, ничего страшного. Просто рассечение брови, — она говорила с Томом по телефону. Уроки закончились, коридоры опустили, но Мари оставалась в школе, помня про дополнительные занятия. — Просто рассечение, — передразнила Мари. — Ты так беспечно об этом говоришь, — она вздохнула, но все же почувствовала облегчение, что ничего действительно серьёзного с ним не случилось. — А что? Мне уже наложили швы. Я теперь как Билл, только ему пирсинг платно делали, а мне нет, — Том усмехнулся, и Мари не смогла сдержать улыбки, зная: если Том шутить, все хорошо. — Кстати, ты ведь хочешь поддержать пострадавшего, то есть меня? — Конечно, — Мари было интересно, что он скажет дальше. — Тогда приезжай ко мне после уроков? — У меня сейчас занятие. — Тогда после него, ну же Мари, пожалуйста. Том провел ещё несколько минут, уговаривая её приехать. На самом деле Каулиц волновался, как бы Герман не подкараулил её после занятий, чтобы отыграться на ней. Том боялся только этого. Ирма уже написала ему про ложь Мари, которая к этому времени наверняка дошла и до Германа. Но, к счастью Тома, Мари все же согласилась приехать, и он надеялся, что она просто спокойно сядет в такси, не встретив по пути Германа.

***

Сначала разговор не шёл. Совсем. Мари чувствовала себя странно в его доме, словно впервые пришла туда. Что-то между ними до сих пор не вернулось обратно после ссоры. Может, дело было в решении Мари перестать показывать себя такой слабой и рядом с ним оставаться невозмутимой. А может, Том до сих пор чувствовал вину и всеми силами старался как-то её искупить. Каулиц знал, что виноват, но не мог отказать себе в возможности сбросить ответственность на брата. Том ведь никогда и не был ответственным, хотя ему всего-то семнадцать, юношеский максимализм, переходный возраст и так далее. Сейчас, конечно, он мог обвинить во всем Билла, только вот брат не решит проблемы с Мари и не снимет все ответственность, как это было раньше. Том не понимал, что нужно делать. Вести ли себя так же, как раньше или как-то измениться? А после сегодняшнего происшествия, казалось, все пойдёт легче. Какие-то экстренные происшествия всегда сближают людей, а уж у Мари и Тома такое происходило часто. Все занятие Мари думала о том, чтобы поскорее приехать к Тому, проверить, нет ли ещё каких-то травм. Обнять его. В общем-то эти мысли отвлекало её от занятия художественного перевода текста, но девушка не торопилась переключиться на какую-то испанскую статью, а продолжала думать о Томе. У неё было преимущество перед всеми в этой школе, и сейчас наконец пришло ощущение этого. Ей нравилась быть выше остальных, пусть даже никто и не знал об этом, но ведь сама она это знает. А после скучного занятия поедет к Тому, к своему парню. Мари никогда не называла Тома в чьем-то присутствии своим парнем, даже в разговорах с Ирмой. Том провел её гостиную. Кроме них, дома был только Билл, который, узнав о приходе Мари, заперся в своей комнате, как бунтующий подросток. Том на это даже не обратил внимания, не говорил с братом уже несколько дней, впервые за, наверное, всю жизнь. Да, они ссорились и до этого, но во время конфликтов, наоборот, без конца ругались, кричали и подкалывали, и это чувствовалось правильнее, чем то, что было сейчас. Том ощущал внутри какую-то легкую тоску. Он скучал по брату, но действия Билла навредили Мари. Навредили самому Тому.

Come — Adrianne Lenker

— Можно я посмотрю? — Мари неуверенно нарушила тишину, вставая со своего места на кресле, чтобы подойти ближе. Том кивнул, чуть откидывая голову назад, так что ей легче было увидеть новый шрам на брови. Девушка едва ли прикасалась к шраму, помимо которого на его лице было несколько ссадин и синяков. Она аккуратно провела подушечками пальцев по нескольким, спускаясь ниже, чтобы взять в свои руки его ладони. Костяшки Тома, как она ожидала, были разбиты. — Ты ведь не ждёшь, что я пожалею об этом, верно? — Том внимательно следил за её взглядом, выражением лица. Он переплел их пальцы, мягко поглаживая тыльную сторону её ладони, надеясь, что смог вложить в свой взгляд все те мысли, что не может обличить в слова. — Единственное, о чем я жалею, это то, что заставил тебя волноваться. А здесь. — он имел в виду свои синяки, — совершено не о чем беспокоиться. Мари чуть нахмурился, потрясла головой, отрицая его слова, и уже хотела поспорить, но Том приложил палец к её губам, нежно, едва дотрагиваясь, обвел их контур, наслаждаясь мягкостью. Губы Мари всегда были покусаны, кровоточили, а в холодное время года ещё и были обветрены, но Том бы ни за что не променял бы ощущений, которые возникали при каждом поцелуе, на что-то другое. Никогда. — Нет, Мари, это действительно не стоит твоих беспокойств. Все эти раны затянутся, останется только шрам, и то не от всех. А вот твои беспокойства… они вредят тебе изнутри. Я не хочу быть причиной твоих беспокойств. Но да, я не жалею, что подрался. Этот подонок заслуживает все это, только я бы мог преподать ему урок получше, если он бы он не попал по брови. — Зачем ты это сделал? Вообще. Ирма сказала, ты начал драку… Том кивнул на её слова, соглашаясь с ними. Мари стояла теперь ещё ближе к нему, пока он сам сидел на диване. — Да, — он кивнул, даже наслаждаясь этим. Том не чувствовал ни капли раскаяния, только немного сожаления, что не успел сломать Герману нос или челюсть, чтобы подпортить его до по противного симпатичную физиономию. — Потому что как я мог позволить ему спокойно ходить по школе, после того, что ты рассказала? — Том задумался, заметив во взгляде Мари непонимание. Он не отпускал её руку и хотел бы, чтобы она села рядом, но Мари продолжала стоять. — Билл, может, ненавидить тебя по своей глупой причине. Я не буду и не хочу его оправдывать, но он творческая личность со сложным характером, поэтому не думай, что ты как-то заслужила такое отношение к себе. Знаешь, когда он рассказал мне тот бред, я тоже злился. Злился, потому что представлял твои отношения с Германом, видя такую тебя, Мари, которая знакома мне, семнадцатилетнюю Мари. И только на выходных я понял, когда ты мне рассказала, что влюблена в Германа была та, пятнадцатилетняя Мари, и все происходило именно с ней. Тогда я вспомнил все фотографии, которые мне показывала Ирма и которые я видел в вашем доме. Мари отвела взгляд, чувствуя, как в глазах скапливаются слеза. Нет, она не позволит себя заплакать перед ним. Не снова. — Ты сильно изменилась за два года, Мари, — продолжил он, все ещё стараясь поймать её взгляд, блуждающий по потолку, стенам, но только не опускавшегося к нему. — Как я мог не возненавидеть Германа ещё сильнее, когда увидел, кем он воспользовался, кому он причинил такую боль. И я бы ударил его снова и снова. Мне плевать на мою боль, Мари, я дрался много раз. Правда. Его слова пронзили её как нож, как миллион ножей. Кто-то защищает её, хочет защитить, хочет отомстить за неё. Мари тяжело сглотнула, едва ли сдерживая слезы внутри теперь. Она знала: руки дрожат, и Том это заметил, но не могла успокоиться. С детства Мари мечтала о старшем брате, который бы защитил её, который бы забрал всю ответственность старшей сестры на себя. А потом, когда начались проблемы в школе (ещё до Германа над ней шутили, немного издевались, отбирали вещи), Мари иногда мечтала о старшему брате. Сильном и высоком. Он бы пришёл и разобрался со всеми обидчиками, успокоил её, обнял. Тогда Мари не могла мечтать о таком же парне, ведь, даже ненавидя и боясь Германа, оставалась влюблённой в него. Теперь же у неё был Том. Лучшее, что случалось за последние годы. Он был сильным и высоким, как ее защитник из детских мечт, он был добрым и заботливым, весёлым. И он был рядом. — Если бы ты только смогла кому-то рассказать, если бы кто-то помог тебе… — Это ничего не изменило бы, Том, — ее голос слабый и тихий, — у Германа… — Мари прикрыла глаза, собираясь с силами, чтобы сказать это, — у него отец генерал. Куча связей везде. Его ведь и не посадили из-за этого. Ну, после того, как он избил парня из нашей школы. Том смотрел на нее, ожидая продолжения, но Мари не могла так сразу все рассказать. Говорить о Малеке было сложно. Они никогда не дружили близко, только общались, но были очень похожи. Оба горели учёбой, пусть и в разных направлениях, но Малек понимал её тягу к знаниям. Даже Ирма не понимала этого. Ещё до проблем с Германом, Мари и Малек любили вместе сидеть в библиотеке, часто ездили на какие-то мероприятия вместе представлять школу. Поэтому ей было тяжело видеть, что сделал с ним Герман, а Мари хорошо знала, что именно произошло. Ещё она знала, что в этом была её вина, ведь Мари не смогла никому рассказать раньше, ведь она молчала. Да, молчала не только она, но все же. — Все хорошо, ты можешь не говорить, если тебе сложно, — Том нарушил тишину мягким и успокаивающим голосом, что редко получалось у него, но в присутствии Мари, особенно такой Мари, в нем словно просыпался талант.

The greatest — Billie Eilish

— Все… — она хотела сказать «нормально», но не смогла, не смогла врать ему в лицо, поэтому просто начала, — он избил Малека до ужасного состояния. Я не знаю, почему именно его, но знаю, что с ним теперь. И это ужасно, Том. Ужасно. Я видела его до этой трагедии, знала, каким целеустремленным он был. А сейчас он не может даже выходить из дома. Герман нанёс ему неизлечимые травмы, пусть и не физические, но ментальные. Он не стал инвалидом, но больше никогда не будет прежним, никогда не сможет думать как раньше. Он потерял себя, — слезы лились по ее щекам, и Том нежно стёр их большим пальцем. — И я виновата в этом, Том, — она уже не сдерживала всхилипов, — я виновата перед ним. А он до сих звонит мне иногда. Редко, ведь я тоже плохое воспоминание. Как-то незаметно для них обоих Мари оказалась на его коленях, но в этом не было и намека на сексуальный подтекст. Нет, просто у неё не был сил стоять, не было сил держаться, а Том поймал её, как ловил всегда. Она уткнулась лицом в его футболку, всхлипывая и мямля что-то про Малека, а Том прижимал её ближе к себе, обнимал, укачивал, как ребёнка. Шептал что-то про то, что она не виновата, ведь она и сама жертва, ведь она и сама пострадала. Он нежно гладил её по голове, перебирал пряди волос. — Я все знала, но молчала, — её трясло, — знала, Том. Если бы только тогда я понимала, к чему это может привести, если бы не была такой эгоисткой… Том, он ведь мог умереть, — Мари подняла заплаканные глаза на Тома, ища в них поддержку, — несколько раз. Если он умрёт… это останется на моей совести. Ему было больно это слышать, больно видеть её боль, но Том точно не хотел бы, чтобы она скрывала это. Он надеялся, что своими незначительными действиями хоть немного помогает ей, успокаивает её. — Мари, тебе было страшно, тебе тоже было плохо. Не вини себя, пожалуйста. Том гладил её по спине, а Мари цеплялась за него, как утопающий цепляется за последний обломок, и в глубине души она надеялась, что не топит их обоих. Билл не хотел спускаться из своей комнаты, пока Мари, по крайней мере, не уйдёт в комнату Тома, но все же ему захотелось пить. Спускаясь по лестнице, он услышал какие-то странные звуки, но не придал им значения, а вот когда подошёл ближе к гостиной, понял, что происходит, да и увидел. Мари прижималась к Тому, сжавшись в его руках, всхипывала, её плечи дрожали, а руки Тома гладили по спине. Билл был шокирован настолько, что не решился войти. Происходящие резонировало с тем образом Мари, который ему навязала Вибек и который он навязал себе сам. Потому что та Мари, безжалостная, лицемерная, лживая девушка не рыдала бы в руках его брата, не выглядела бы такой уязвленной и хрупкой. Билл застыл на месте, не находя в себе сил отвести взгляда. Том укачивал её как ребёнка. До Билла доносились их голоса: низкий и спокойный Тома, дрожащий и слабый Мари. Эта разница тоже поразила Билла. Он не слышал, что именно она говорила ему, всхлипывая, что пыталась объяснить или доказать, но это в любом случае не складывалось с тем, что Билл думал о Мари. Чувствуя себя третим лишним, Билл побрел обратно к лестнице. В голове роились вопросы, на которые найти ответ можно было только приняв слова брата и поверив им. Но возвращаясь обратно в голову, Билл услышал отчетливый внутренний голос или совесть, говорившую, что он стал тем, кого ненавидел и боялся раньше.

***

На следующий день Том, воспользовавшись своим увечьем, не пошёл в школу, а Мари была почти рада этому решению. Ему не стоит видеть то, что она собиралась сделать. Не то, чтобы Мари боялась осуждения, она верила, что делает все правильно и ни в чьем одобрении не нуждалась, возвращая себе хоть в этом самостоятельность. Но все же ей не хотелось присутствия Тома. Этот запланированный поступок резонировал с Каулицем, ведь парень относился к совершенно новому периоду её жизни, полному больше хорошего, чем плохого, несмотря на все произошедшее. А вот её месть Вибек была характерна той Мари, которая отрицала любые отношения, справлялись со всем одна и не курила. Ханна помнила про свою часть плана, и хотя сомневалась, потому что не знала, что последует за этим, казалось, безобидным, но все же твёрдо решила помочь Мари. Этим она как бы отдавала свой долг, который навязала сама себе. Но эти поступки помогали заглушить голос совести, и Ханна была готова на все, только бы искупить вину перед собой и главное перед Мари. Первый урок прошёл тихо. Ученики спали, не слушая учителя, а Мари смотрела в окно. Переменчивая погода, характерная весне и Берлину, снова вернулась в город. С утра был жуткий холод, чуть ли не пять градусов, и тёмные облака завалакивали небо, потом поднялся ветер. Холодный и сильный он забирался под полы пальто, пробегал по коже. Пальцы мерзли даже в кармане, но зато в автобусе было не так душно и невыносимо. Мари не скучала по солнцу, ей нравилась тёмная и пасмурная погода, в такое время легче было думать, легче было не обращать внимания на беспорядок в жизни и в голове. Но на первом уроке неожиданно для всех выглянуло солнце. Светлые лучи слабо пробивались сквозь завесу облаков, неся к мегаполису капельку радости и весны, которая, вообще-то, уже давно пришла. Наблюдая за тем, как на парте и тетрадке остаются солнечные пятна, Мари думала о детстве, которое солнечная погода всегда ей напоминала. Тепло и солнце воскрешали в голове воскресные дни, когда она шла с мамой в небольшую кирху около дома, где весь приход хорошо был знаком Мари тогда. Они вместе слушали проповедь священника, потом, когда она достаточно выросла, исповедь и причастие, а потом воскресная школа. Грау думала, как бы та, маленькая, правильная Мари отреагировала бы на её проступок. Ведь в протестантизме проповедуется идея прощения. «Возлюби ближнего своего.» Мари до сих пор верила в это, наверное, даже понимала все свои грехи, но она уже привыкла к такой жизни. Пришлось научиться, что либо ты, либо тебя, и она слишком долго позволяла Вибек наслаждаться властью. Все из-за неразделенной любви, той, что была в начале, когда Мари сомневалась в своих чувствах и чувствах Тома и из-за этого становилась слабее. Сейчас она едва ли лучше, но Том поднимал в ней какое-то особое и новое желание бороться за что-то, за что она никогда бы раньше не стала. Ближе к перемене солнце вновь скрылось за облаками так же, как и воспоминания о детстве, а Мари вернула себе свою решимость отомстить, ожидая только выполненения части Ханны. И вот она это сделала, подошла к Вибек, попросила блеск для губ, а Мари встала со своего места, проходя слишком близко к рюкзаку, специально задела его и увидела то, что ожидала. Блистер таблеток. По форме Мари уже поняла: это то, что она искала, и едва могла скрыть улыбки от радости победы. Вибек не успела схватить улику самой. Мари наклонилась, подбирая блистер, делая самый удивлённый вид, она прочитала вслух название таблеток, а потом повернулась к Вибек с унизительным для одноклассницы сочувствующим выражением лица. — Вибек, — голос полон жалость, — неужели это то, о чем я думаю? — Не твоё дело, — сквозь зубы процедила Вибек, бурля взглядом Мари. — Ну нет, не надо так. Я ведь староста, должна следить за классом, помогать. Ты ведь знаешь, ты можешь все мне рассказать, — Мари преодолела себя, мягко взяла руку Вибек в свою. Ей надо было играть добрую и волнующуюся за здоровье одноклассницы старосту, чтобы все в классе единогласно решили — Мари старается ради них. Вибек, как и ожидалось, резко выдернула свою руку, отряхивая её с особым отвращением. — Ну же, Вибек, расскажи мне. Это очень опасно. РПП, булимия, знаешь ведь, сколько девушек умирает от этого. Все взгляды класса на них, но никто ничего не говорил. Пока что. Но скоро будут, скоро вся школа узнает. Мари знала в дверях класса стояла Люсия и наблюдала за всем с ухмылкой, а Мари не собиралась её разочаровывать. — Это не твоё чёртово дело, Грау, — прошипела Вибек, в её глазах стояли слезы, но все же она по-прежнему звучала грубо. — Ну не стоит, все будет хорошо, правда. Послушай, ты же это, не… — Мари резко приподняла брови, отыгрывая самый настоящий шок, даже прикрыла рукой рот, — ты же это не из-за неразделенной любви к Тому Каулицу. Ну не стоит, ты… — Мари окинула её оценивающим взглядом, — тебя и такой кто-нибудь полюбить. Когда-нибудь. Не думаю, что похудение как-то поможет, да и знаешь ведь, никто не любит просто скелеты. Но ты не волнуйся, конечно же, ты найдёшь парня, который будет любить тебя и такой. Примет все недостатки, — голос Мари был пропитан пассивной агрессией, которую Вибек была готова превратить в активную. Её уже трясло от злости, но Мари не собиралась заканчивать сейчас. Не так рано. — Ты ведь. о О Боже, Вибек, неужели все так плохо? Бедняжка, бедняжка. Ты вызываешь у себя рвоту или это эти таблетки? Нет, я совершено точно не могу тебе их отдать. — Грау, — Вибек едва ли смогла выдавить из себя эти четыре буквы, но Мари не обратила внимания и перевела взгляд на совершенно растерянную Ханну. — Ханна, подай пожалуйста мой телефон, я позвоню фрау Штайнберг. Она должна знать об этом, нельзя такое просто так оставлять. Этим должны заняться более компетентные люди. Ханна неуверенно протянула ей телефон. Вибек что-то говорила на грани истерики, чтобы Мари не звонила учительнице, а всем в классе было ясно, Мари права, Мари — молодец. Сначала Грау даже не думала о том, чтобы привлекать в план фрау Штайнберг, но вчерашняя драка вывела её из себя, абсолютно, поэтому Вибек придётся за это расплатиться. — Да, здравствуйте, фрау Штайнберг. У меня к вам серьёзное дело. Да, лучше бы вам придти, — Мари окинула класс взглядом, слушая учительницу, — нет, знаете, лучше это обсудить наедине. Это касается Вибек, — тут она понизила голос, — я случайно обнаружила таблетки… да, те самые. На этом можно было закончить. Таблетки всегда являлись чем-то схожим с красным флагом. Фрау Штайнберг пришла быстро забрала с урока обеих, и вместе они ходили по всем старшим педагогам, психологам и остальным. Мари отдала таблетки фрау Штайнберг, подтвердила, что несколько раз слышала, как Вибек тошнит (ну преувеличила немного), но что она ни разу не думала о чем-то настолько серьёзном. Повторяла, что ужасно обеспокоена, ведь знает о последствиях булимии. Вибек все время сидела тихо, едва ли что-то говоря. Позвонили её родителям. И, когда Мари отпустили идти на уроки, Вибек оставили с психологом. Но Мари не могла уйти, не попрощавшись. — Ну что, око за око, верно? — шепнула Мари, — или как ты там говорила? Последнее предупреждение.

***

Мари успокоилась. Вибек больше не появлялась сегодня на уроках, и дышать сразу стало легче. Грау смотрела окно и думала о Томе. Солнце наконец прорвалось сквозь облака, освещая класс. Отблески света плясали у Мари в тетради, а она наконец могла подумать о вчерашнем. Снова показала себя уязвимой и слабой, но как же приятно было доверить Тому это. Он выслушал её без осуждения, Мари не смогла найти даже намека на неодобрение в его взгляде, который, наоборот, был полон сочувствия и любви. И Мари ныряла в это море своих и его чувств с головой. Иногда погода на море менялась, поднималась буря, и волны вот-вот могли поглотить её, но вчера было тихо и приятно. Мари вспоминала, как он обнимал её, воскрешала в себе чувство безопасности. Том не хотел оставлять её одну в школе сегодня, но она смогла убедить его, что все будет хорошо, но сейчас понимала, как глупо это было. Просто вчера мысли оказались заняты Томом и местью Вибек, совершенно вытесняя оттуда Германа. Оставалось три урока, а потом она вновь окажется в безопасности. По окончании урока Мари решила вновь пойти отсиживаться в туалете вместе с Ханной, с которой она не успела обсудить произошедшее, но её вновь остановил от этого Билл. Прямо как вчера. По его выражению лица сложно было понять что-то определённое. Да, он был недоволен, как и всегда. — Что? — Мари нахмурилась. — Ты поступила неправильно, Мари, — твёрдо повторил Билл. Он сомневался, стоит ли говорить ей об этом, особенно после того, что он увидел вчера. Билл много думал об этом, сидел в своей комнате, уставившись в окно. Все думал, думал, стараясь придти к логическому заключению, которое удовлетворило бы его, но это никак не получалось. Однако Билл теперь не отрицал, что завидует брату, ведь Том, совершенно не веривший в истинную любовь, в судьбу, встретился с этим. Встретил Мари и полюбил ее по-настоящему, тут Билл не сомневался ни секунды. А учитывая все события, его уверенность в том, что Мари не любит Тома, начала гаснуть. Билл не знал, кому верить. Параллельно своим размышлениям он слышал, что происходит внизу, благо музыкальный слух позволял неплохо понимать все. И, когда он услышал звуки очередной сонаты Бетховена, обомлел. Мари, вероятно едва отошедшая от истерики, села за инструмент. Её игра, которую Билл слышал несколько раз, как всегда не была обычной, но передавала даже сквозь давно написанное произведение её чувства, мысли и эмоции. Мари, играя чётко по нотам, изменяла мелодию, придавая ей тот оттенок, в котором нуждалась, она вносила новый смысл, новый окрас, и именно этот факт всегда поражал Билла. Сам он никогда не был способен на такое, предпочитая создавать что-то новое, вместо повторения старого. Ему было сложно загонять себя в рамки написанных произведений, поэтому он создавал новые, давая себе огромный простор. Стихи и музыка переплетались в его голове, выносили всю боль наружу, не причиняя при этом особых неудобств. Мари же была другой. Возможно, она не могла написать что-то новое, но вносила это новое в старое. Такому не учат ни в одной школе. Билл понимал: это талант, только почему тогда Мари бросила музыку, если обладала настолько незаурядными способностями. Билл гадал, понимает ли Том талант своей девушки, и, так как самостоятельно он бы ни за что не сказал такое Мари, решил сначала поговорить на эту тему с Томом, когда тот, конечно, перестанет его игнорировать. Но сейчас Билл не собирался говорить о музыке или Томе. Он был свидетелем произошедшего, и это поразило его, но в плохом смысле, не так, как игра Мари. Он не знал, понимает ли девушка глубину своего поступка, не был уверен, стоит ли говорить ей об этом, но первые слова уже были сказаны, и все пути отступления закрыты. — Что? — брови Мари взметнулись наверх. Последнее, что она ожидала услышать от Билла, сейчас прозвучало. Он осуждал её, и на секунду Мари стало страшно, что если Том узнает, он примет сторону брата, но девушка перенастроила себя на разговор с Биллом. — Это был не просто какой-то дурацкий слух или сплетня. Это психиатрическое расстройство. Серьёзное расстройство. От него умирают люди. И ты не имела никакого права так поступать, рассказывать всему классу. Зачем ты сделала это, ради мести? — Я сейчас правильно слышу, ты осуждаешь меня за излишнюю болтливость? — в её голосе проскочила насмешка. Мари все ещё не могла до конца поверить, что Билл сейчас серьёзно говорит все это. — Только вот в отличии от тебя я сказала правду. Ну и если взять в общем, это к лучшему. Её отправят к психологу, заберут таблетки… — Ты правда в это веришь? — Билл перебил её, нахмурившись. — Нет, не верю. Но если честно, мне плевать на эту Вибек. Теперь уж точно. Что? — она проследила за его серьёзным взглядом, — надеешься найти хоть немного раскаяния? Ну так его нет. Я не жалею, что так поступила. В сравнении с её поступками, я просто солнышко и сама доброта. И ты, Билл, тоже не имеешь никакого права осуждать меня, потому что никогда не поймёшь, какого мне, — она нахмурилась сильнее, — ты вообразил из себя миротворца, играешь святого, только вот за что-то возненавидел меня, портишь мне все. Портишь не только мои, но и отношения собственного брата. Я не знаю, чем смогла вызвать подобное отношение, но продолжай, если тебе так это нравится. Ври обо мне Тому, порть мне все, только вот перед тем, как читать нотации, подумай сначала о своих поступках. Слушать его ответ Мари не собиралась, поэтому просто отвернулась и ушла в женский туалет, где уже сидела Ханна, необычно задумчивая. Мари нашла неплохое место на подоконнике, в Ханна мерила шагами небольшой коридорчик перед кабинками. — Есть сигареты? — нарушила тишину Мари. Ханна обернулась, но больше не удивлялась просьбе, и отдала ей сигареты и зажигалку. — Это было... хорошо, — наконец выдавила из себя Ханна. — Действительно? А я уже переживала, что ты начнёшь читать мне нотации, — Мари усмехнулась, выпуская дым. Ханна покачала головой: — Я явно не в том положении. — Приятно, что хотя бы ты это понимаешь, — Мари улыбнулась и откинула голову на окно. В этих посиделках в туалете она даже начала находить особое умиротворение, и всегда приходила лёгкая ностальгия по временам, когда она всегда так сидела. Ханна пожала плечами. Её мысли скакали с одной темы на другую, и Вибек тоже фигурировала в них. Она опоздала, теперь поздно предупреждать Мари, и ее совесть, которая и так по поводу и без надоедала девушке, сейчас с новой силой начала съедать её. Захотелось поделиться этим с Мари, потому что Ханна, как-то непонятно для самой себя, поняла, что Мари не только умная, но и мудрая. — И ты не чувствуешь вины за это? — Нет, — Грау поджала губы. Возможно, потом придёт какое-то сожалению, но ведь она не раз так делала, а раньше даже врала иногда, а теперь сказала чистую правду. — Она сама виновата. Вибек не оставляла меня в покое полгода, хотя я ничего ей не сделала. Ну кроме отношений с Томом. Ханна кивнула, запоминая слова Мари, и наконец решилась сказать: — Я до сих пор чувствую вину за те мои поступки. — Если тебе станет легче, то я давно тебя уже простила, — Мари не ожидала подобного, но все же догадывалась, что подобное может произойти. — Знаю, но от этого ведь не становится легче. То, что я делала, было ужасно и причинило много проблем тебе. Я просто не могу забыть об этом, о своей глупости. — Понимаю. У меня тоже такое есть, я тоже чувствую этот груз вины. Ханна обернулась, выпучила глаза от удивления, а Мари только кивнула. — И как ты справляешься? — спросила блондинка. — Привыкла, — Мари пожала плечами, — со временем это становится частью тебя. Вот и все. Но у тебя по-другому, Ханна. Я тебя простила, я не виню тебя. — А тот человек? — Ханна старалась быть осторожнее, — он не простил тебя? — Скажем так, он не считает это моей ошибкой, хотя, наверное, лучше бы считал, — Мари вспомнила последний разговор на эту тему с Малеком, но поскорее прогнала это. — Тем более, ты признала свою ошибку, раскаялась, это главное. Может тебе сходит в церковь? Некоторым это помогает. Исповедоваться, доверить переживания Богу. — Церковь? — Ханна подняла брови, но на самом деле была готова обдумать этот вариант и начала это сейчас. — Именно. Даже если ты атеистка, все равно можешь сходить. Ханна даже улыбнулась. Ей понравилась идея Мари, и это даже помогло. Снова услышать, что её простили было приятно и полезно. — Спасибо, Мари. Грау улыбнулась и кивнула, туша сигарету. Хоть кому-то она смогла помочь.

***

The other woman — Lana Del Rey

Вибек ненавидела их всех. Ненавидела Мари, особенно сейчас, рыдая в своей комнате. Вся роскошь дома, вид из окна, дорогая одежда, косметика — ничто не могло развеселить её, ведь имея все это, имея почти идеальную фигуру, черты лица, длинные густые и красивые волосы, она не заслужила его внимания. Она оставалась незамеченной им. Совсем. Она одевалась по всей моде, скупала все новые коллекции, пользовалась всеми советами, как очаровать парня, но все тщетно. Она ходила на все вечеринки в самых откровенных и красивых своих нарядах, танцевала и кружилась перед ним, чтобы он увидел, что она лучше, чем эта деревянная Мари, что она умеет двигаться, что она смогла бы соответствовать ему и удовлетворить его желания. Она просто хотела почувствовать его ладони на своих бёдрах, его губы на своей шее, его голос напротив голой кожи. Но Том выбрал Мари. Эту скучную, заурядную Мари, которая вела себя как монашка, которая думала только об уроках. Как она могла очаровать его? Ну как? Вибек со всей силы кинула подушку в стену, едва не разбив зеркало, но ей была все равно. Мари не только праздновала свою победы, заполучив Тома, она уничтожила Вибек, опозорила перед всеми. Перед ним тоже, ведь эта дура точно расскажет ему все, пока Том будет смотреть на нее влюбленными глазами. Это Вибек должна была рассказывать Тому о своих победах, а потом проводить весь вечер, целуясь. Почему снова не она? Почему он так сильно любит эту дурацкую заучку. Ведь Мари может пытаться играть сильную и независимую, но на деле она только изгой, которого продолжат буллить и не замечать, а она, Вибек, всегда была яркой. Она побеждала на конкурсах красоты в детстве, она снималась в журналах в детстве. Она была особенной. Но все это было когда-то. Сейчас она никто. И мама так же считает. Вибек рыдала все сильнее. Тогда она бы разорвала волосы Мари в клочья, если бы на неё не смотрел весь класс, только вот они все теперь знают, что у неё булимия. Все будут смеяться, когда она будет выходить из класса, не важно зачем. Мари опозорила ее, втоптала в грязь, чтобы потом улыбнуться и вернуться в объятия Тома. А еще никто, кроме Вибек, не видел, как он клал ладонь на ногу Мари на уроках, а эта заучка только улыбалась. Вибек разрывалась от зависти, она разъедала её изнутри, как кислота. Она хотела быть на месте Мари. Но, к счастью, можно было отомстить проклятой Грау, хотя он просил подождать. Вибек было все равно. После такого она не могла просто ждать, пока он наконец решит, что время пришло. Нет, надо брать все в свои руки, ведь тогда с Биллом все почти удалось. Только, видимо, Том опять поверил Мари. Вибек переполнилась уверенности, прошла к ящику. В роскошной розовой комнате ужасный бардак. Кутюрные кофточки, юбки, платья, туфли — все валяется на полу. Она разбила несколько палаток от Dior, хотела разбить ещё и духи, но вовремя опомнилась, не хотела, чтобы в комнате воняло. Она понимала, что он разозлится, когда узнает, что она сделала, но Вибек теперь на все плевать. Ей нечего терять.

***

Мари вышла из дома, откусывая от яблока большой кусок. Встреча с Томом в субботу была именно тем, в чем она нуждалась, и девушка улыбалась. Природа вокруг оживала, и пусть она никогда не любила весну, все же находиться на свежем воздухе было приятно. Даже синоптики сдержали обещания, и сегодня светило яркое солнце. Мари уже собиралась выйти со двора, когда заметила нечто странное, торчащее из почтового ящика. Туда уже давно не клали почту, а оставляли на крыльце. Папа даже хотел убрать его, да только руки никак не доходили. И вот теперь в нем что-то лежало. Мари быстро вытянула конверт и раскрыла его, стараясь не медлить, чтобы успеть на автобус. Но когда содержимое стало видно, серде упало, да не только оно. Мари застыла, дыхание сперло. В конверте — пачка фотографий, на всех они. Том и Мари. На одной выходят из клиники, куда она ездила к психологу, на другой около дома Тома, обнимаются на крыльце, а последняя… там были они в такси после той самой вечеринки и еще множество других.