Страшные сказки. Туман

– Ох, не ходил бы ты из избы, Антошка. Не к добру, ой не к добру туман по двору стелется. Голос скрипит в такт половицам. За крохотным толстым стеклом не видно улицы. – Дедуль, да я с фонариком, – Антон машет телефоном, идёт к двери. – Что твой свет, коль не против тьмы выходишь, а в пустоту? – Да я ж в магаз просто, – ещё чуть-чуть и глаза на эти причитания закатятся сами. Антон мужественно сохраняет уважение к глубокой старости, но и вечернее пивко само себя не купит. – Мы с бабкой твоей, царство ей небесное, ещё помоложе тебя были, когда Катька Алëшинская пропала, – тяжёлый хриплый кашель прерывает медленные воспоминания. – Тож по пустоте домой возвращалась девка, через Волков овраг срезать решила, и всё! Поминай, как звали. – Умерла? – Та чëрт его знает! Не нашли её. – Откуда тогда известно, что она шла по оврагу? Что возвращалась? – нервно постукивая ногой. Вот всегда так. От разговора совесть не позволяет сбежать, а каждая секунда тянется вечностью. – Ишь, молодёжь, в городах попрятались за интырнетами, и жизни не видаете! Откуда надо! Всё знали! – голос всë больше напоминает карканье. – Туман увёл бедняжку! Заплутала, да переступила из мира нашего в ихний. – Дедуль, – Антон участливо глядит в тусклые глаза, – до магаза десять минут по асфальтированной дороге и никаких оврагов. Я мигом. – Это ты думаешь, что никаких оврагов. А туман-пустота заведёт – не заметишь. – Я пошёл. Скрип петель, тянет за круглое дерево ручки. – Негодник! Ну с Богом, с Богом. Дверь закрывается с глухим хлопком, оставляя все звуки деревянного дома за границей плотного вакуума тумана. Антон неосознанно хмурится. Да бред тот ещё, конечно. Не бывает в вакууме стрекотания кузнечиков. И далëкого лая собаки не может быть слышно. Откуда в пустоте взяться понятию расстояния? Капает вода – это умывальник справа от крыльца. Кузнечики – в саду вокруг дома. Собака – у кого-то из соседей на другом конце улицы. Ворона – в небе или в кронах тополей, сейчас не разглядишь. Не важно. Пространство на месте. Всё. Чего было нагнетать? Антон, конечно, сколько угодно может храбриться, но в детстве в уличный туалет по ночам бегать было страшно. И в чащу соснового бора они с пацанами по темноте зассали ходить. А сейчас – это просто тревожность, ладно? А вдруг маньяки? И всё обоснованно: лет десять назад пошли слухи, что где-то в лесу за деревней скрывается беглый зек. И их мелких, особенно девчонок, на лето привозить вообще перестали. Державшаяся на соплях дружба на том и прекратилась. Вдруг тот зек ходит ещё по округе? Антон оборачивается на почти полностью скрытый туманом дом: жутковато. И завораживающе. Окна, размытые фонарики тëплого света, ставни, зубчатый забор по границе участка. Словно зверь с горящими глазами наблюдает за ним. Безмолвно, но неотрывно. Если дом его, этот зверь ему защита или угроза? Он не спеша бредёт по дороге, нарочно шаркая кроссовками и пиная редкие камушки. Отлетел – звук удалился. Всё в порядке. Камень, кузнечики, собака, ворона, капающая вода. Собака? Больше не лает. Но с чего бы ей лаять без остановки, правильно? Это как раз могло бы насторожить. А так, получается, всё спокойно. Дорога под ногами прежняя, очертания заборов вокруг знакомые. Окна ни у кого не горят, странно, конечно. Спать рано ложатся по старым обычаям? Но не настолько же рано. Хотя с этим туманом ощущение дня стирается напрочь. Но где пространство, там и время, так? Притормозив, Антон чуть резче нужного вынимает мобильник из кармана джинс. Двадцать один ноль пять. Ну, слава богу. Или кому там. А сколько было, когда он выходил? Надо было проследить. Тут же пешком минут десять по идее, сколько уже прошло? И сейчас надо проверить, что минута сменится. С чего бы вдруг ей этого не сделать, конечно, но так долго она тянется – это нормально? Он когда в планке стоит и то быстрее. Занятия спортом, кстати, правда пора возобновить. От сидячей работы болит и сутулится спина, всё хрустит и затекает. Он уже сам как старик. А дед в свои восемьдесят огород посадил. Картошку, огурцы, зелень. Ухаживает за ними, и за садиком, от бабушки ещё остался. Память чтит. А он сам что? В отпуск ушёл наконец-то и спит целыми днями. За этим из города уезжал? Тут свежий воздух, природа, ходи гуляй свои десять тысяч шагов в день да зарядку делай на утреннем солнце. Красота. Если туман рассеется. Да когда она уже… Двадцать один ноль шесть. Один камень с плеч, второй, поменьше, Антон пинает ногой, и он улетает тихим стуком о влажную землю. За поворотом дорога станет шире, а там уже и магазин. Холодное пиво, правда, ужасно не сочетается с мыслями о спорте, но сегодня он себе разрешит. Напоследок. Туман будто темнее на тон становится. Солнце село. А в чём, кстати, разница, село или деревня? Мама говорила, что в сëлах церкви должны быть. Но у них, вот, деревня, и тоже есть. Неактуально уже, наверное, устаревшее деление. Можно как угодно называть, получается. Но деревня – оно как-то ближе, роднее. Да где поворот? Сто раз уже дойти должен был. Камень, кузнечики, ворона, капающая вода. Ни на кого уже положиться нельзя. Только эти стрекочут в траве, и то, не конкретно. Повсюду. А это что, шаги? Бля, как же не хочется ни с кем видеться. Но это логично, правильно. Здесь есть другие люди, им тоже может быть надо в магазин. Может, и к лучшему кого встретить, свидетелями будут, если что. Какими, к чëрту, свидетелями? Где поворот этот грëбаный уже? – Антон! Это же ты? Шея, вот, не привыкла к поворотам, особенно таким резким. Её можно понять. Ого. Ого. Это же… Арсений. Что-то забытое откликается как укол в сердце. Затрепетало тут же, забилось сильнее. Птичка в клетке. Но не какая-нибудь ворона, конечно. Колибри. Маленькая, нежная, можно придавить пальцем.  Что за лирика пошла, блин?  Какой он… Антон моргнул пару раз, подавив желание ущипнуть себя за руку. А вдруг мерещится? Стоит такой весь, как с луны свалился. А глаза у него какие… Это на контрасте с пустотой, в смысле с туманом?  Стоп. А он разве не…  – Ты разве не уехал в Питер поступать? – глупее вопроса быть не может. Здороваться в школе так вообще не научили. Слегка приподнятая бровь.  – Ну, как уехал, так и вернулся. Пять лет прошло, я уже и закончить успел. И кривая полуулыбка. Всё, точно за дурака принимает. Думать надо, прежде, чем рот открыть. И отлипнуть от глаз. Фокус на кузнечиков. Как он изменился, конечно… – А сюда чего? К родственникам? – Антон еле заметно встрепенулся. – Я, в смысле, рад тебя видеть! Просто неожиданно. Туман такой и ты выплываешь из него, как призрак прям. – Ну я же актёр, – а вот в этой улыбке уже меньше натянутости. Ямочки. Мило. – Ты не в магазин случайно? Я тоже. Прогуляемся? Антон как болванчик кивает только, со всем соглашаясь.  – Круто, – хоть у кого-то мечты сбываются. – В кино снимаешься? – Нет. Служу в небольшом театре. С фильмами не сложилось как-то сразу. Камера меня не любит… – Чего? Это тебя-то не любит камера? Ты в зеркало давно смотрелся?  Господи, это было почти неловко. Кто так с людьми обещается. С таким же успехом можно просто пойти побиться головой о ближайшую твёрдую поверхность.  – Спасибо, Антон, приму это за комплимент, – и смех такой лёгкий-лëгкий, почти смущëнный. – Но, честно, не любит, не я это придумал. Захожу в кадр и все переживания внутренние сразу выползают на поверхность. Как открытую книгу с лица читать можно было.  Говорит это так печально. Антон кивает, смотрит долго, не зная, как поддержать.  – А ты здесь какими судьбами? – меняет тему. Может, и к лучшему. Кто Антон такой, чтобы лезть в душу.  – Да отпуск, как-то надоело всё, я и свалил. Деда навещаю, – внезапно звучит как-то скучно. Слишком обычно на фоне Арсения.  – А моих тут уже не осталось никого. На мне дом теперь, но что с ним делать – не представляю, – вымученный вздох, опущенный взгляд. На таких ресницах и взлететь можно.  – Да, слушай, мне жаль. Огромная ответственность, я бы точно не смог как дед мой тут чистоту поддерживать. Это ж вторая работа буквально. Где-то вдалеке за очередным забором слышится стук капель. Собак с воронами бы ещё. Арсений вот совсем не помогает чувствовать пространство. Появился из неоткуда весь такой бледный и плавный. Как лебедь. Глаза ещё эти… – В деревне мало кто остался из коренных жителей. Так, в основном, подневольные наследники, раз в год вспоминают про брошенный всеми богами дом, приезжают полюбоваться на развалины. Обещают себе взяться за работу и исчезают, удовлетворенные проделанным. Он пнул камушек. Моргнув от внезапного звука, Антон поймал себя на том, что почти пялится. Спасибо, что не с открытым ртом. Как дурак. – И средства же есть, наверняка. У Сашки вот точно. Помнишь Сашу с десятого? В трëшке живёт, на Мальдивы ездит чуть ли не чаще, чем дышит. Ему дом отреставрировать стоило бы не полной суммы одной поездки. Но это всё приоритеты, конечно, не мне судить. Я тоже хотел уехать. Как же ему идёт трагизм. Легко представить, как он сияет на сцене театра. – Мне там, в актёрской труппе на краю Питера, весь мир был не нужен, – мысли читает, что ли? – Мы как единое целое были, чувствовали друг друга, подхватывали, держали на сцене. Пробовали уйти от классических постановок даже. Хотели сходу творить историю, секунда в секунду, не зная, что скажет партнёр и куда свернёт очередной сюжет. Зрителям это, правда, сложно было. Не шли. И на нас оно сказалось.  Замолкает на секунду, не больше, но пауза длится вечность.  – Мы взяли перерыв на подумать, сразу как закончили сезон. Я сюда приехал. Тут и выяснилось, что дом брошен. Как и деревня. Тишина, одиночество и только избы стоят, скрип брёвен будто стоны. Из последних сил. И не гадаешь уже, то ли действительно сруб надёжный, то ли домовые надрываются, веря в обещания легкомысленных хозяев. Не все, конечно, как выяснилось. Многие уходят, дома в момент совсем заброшенными становятся. Всё больше их таких, сейчас редко кто добирается. Дороги… – Арсений, погоди, ты о чём, какие домовые? – на автомате тянет его за холодное плечо, хмурится, путаясь в услышанной истории. – В деревне же полно народу, я до тумана сколько ходил, везде жизнь кипит, как раньше. Даже дети бегают.  Опять глаза эти. Такие синие. Что-то не то, нет, они, безусловно, притягательно красивые, даже когда смотрят так грустно, и это логично, но здесь что-то ещё. Что-то… А поворот был? И магазин уже должен быть, тут пути-то на пару минут оставалось. Почему фонари не светят? Ночь почти. В туман такой как не потеряться. Арсений этот всю концентрацию сбил. Что там было? Ворона, камень, собака. Время? Время! Вон из плена глаз. Мобильник, часы. – Телефон вырубился. Странно. Пять минут назад работал, – Антон хмурится, бегает взглядом по лицу напротив. Тёмный экран, темнота вокруг сгущается до беспроглядного мрака. Руки собственные почти неразличимы. Бледная кожа, синие глаза. – Арсений, а… А что спросить, собственно? Почему телефон отключился? Почему так темно, где дорога? Почему ты молчишь? Почему ты светишься? Из звуков получается только шарканье обуви при неловком шаге назад и стук собственного сердца. Что, в целом, уже хорошая новость, учитывая обстоятельства. Арсений. Ждëт, смотрит. И ярко и пусто, и всё сразу. Вдох-выдох, собраться. – Мы не в магазин идём, да? – Да. – А куда? – Это зависит от тебя. – Только что заливал про домовых, а как по делу, так по одному слову вытягивать из тебя? – Не злись, Антон. Ты не виноват. – В чём?! – Ты оказался не в то время не в том месте. Поэтому здесь я. – Кто ты? – Ты меня знаешь. – Так ты помогаешь или… не помогаешь? – Это зависит от тебя. Я провожаю. Куда – ты выбираешь сам. Пиздец. Антон так и замер, руки в кулаки сжав, чтобы хотя бы себя самого чувствовать. Даже воздух будто стал тяжелее. «Как в гробу», – подсказывает доброе подсознание, и хочется закричать.  Так.  Как отсюда… только поздно уже. Осмотреться даже не получается: дороги под ногами больше нет, кажется. И деревни вокруг нет. А если есть, то ночной туман спрятал всё с такой тщательностью, что теперь и не угадаешь, в какую сторону пойти, чтобы попасть домой. Или хотя бы не врезаться в столб. – Если это розыгрыш, то не смешно. Я ниче не понимаю. Адекватно будет топнуть ножкой? Сесть? Лечь? Свернуться клубочком и захныкать? Что там ещё делают в стрессовых ситуациях. – Идём. Идём так идём. Движение – жизнь. Может, только это и остаётся. Ни времени, не пространства, ни-че-го. Но если не видно конца пустоты – не значит, что его нет. Ну пожалуйста. – А зачем притворяться? Актёр, отучился, вернулся, ага. Ещё и Сашка какой-то. – Делиться историями – это по-человечески. – А заманивать старых товарищей хер пойми куда – не очень.  Верить надо было деду. И своей интуиции. – Ну-ну, – снова эти ямочки. – Кто к тебе придëт зависело от тебя. Значит, именно мне ты мог доверять. – Мог, – однозначный ответ, ноль секунд на раздумья. – Я одно время очень пытался… подружиться. – Что помешало? – Да просто. Пути разошлись. Так бывает. – Я тоже… хотел подружиться, – очень тихо. – Это сейчас говорит Арсений или хтонь с лицом Арсения, за которой я иду всё дальше и дальше… куда вообще? – Но идёшь же. Не должны в глазах играть огоньки – тут темно. Не время смеяться в ответ – от страха потеют ладони и тянет в груди. Не время, не место. Нельзя вести светские беседы, надо идти. Бежать. Куда? – Где мы? Молчит. Люди придумали часы, дни недели и года, чтобы не сойти с ума в бесконечном потоке времени. Люди построили дома, чтобы было, куда возвращаться. Люди придумали языки, чтобы обмениваться информацией. Всë вместе – внутренняя опора. Без неё сложно. – Я смогу отсюда выйти? – Это з… – Не издевайся надо мной. Я и так лечу кукухой, Арс. Перебивать некрасиво. Но как тут иначе? На бледном лице смятение. Губу прикусил. Это, к слову, тоже по-человечески. Что, ответы на банальные вопросы – такая тайна? Он тоже хотел подружиться, значит, тоже доверял. Сможет ли сейчас? Если перед ним, конечно, он. – Если есть вход – значит есть и выход, – опять тихо, голос журчит ручьëм. – Я не в силах его указать, здесь всё работает иначе, чем ты привык. – Где мы? – Нигде. В пустоте. – Арсений, ты живой вообще? – холодок по телу, ком в горле. – Ты переживаешь не за ту жизнь, Антон. Слушай биение своего сердца. Загадки, увиливания, сплошная недосказанность. За что ему это? Хотя Арсений всегда такой был, если память не изменяет. Ладно. Надо подойти к вопросу иначе. – Бред. Как место может быть пустотой? Мы – здесь, значит, оно уже не пустое. – Верно. Считай, что это – белый лист, а у тебя в руках краски и карандаш. Автоматический взгляд на ладони. На пустые, конечно. – Ты… можешь остаться. Пустота заполнится. Под тебя. В голове белый шум. Всё это не по-настоящему. Надо вернуться. Он сказал, что есть выход. Значит есть куда идти. – Арсений, о чём ты? Это всё херня какая-то. Я должен вернуться. Я даже не понимаю, настоящий ли ты. – Ты – настоящий. И всё здесь может стать настоящим. Вне рутинных проблем. Вне жизни и смерти. Смотри. Пальцем в сторону. Как некультурно. Человек искусства, называется. Цветок? Это цветок. Мак. Бабушка такие любила. Дед до сих пор их сажает. Красивые цветы. Антон в детстве маме подарок из них сделал: нарвал с грядки и принёс букет. Криков было… Тоже будто светится. Арсений и одинокий цветок посреди ничего. Они друг другу подходят. – Ты, бабушкины маки. Да, это всё было частью моей жизни, но это только здесь. В деревне. Голос сел, дрожит. – Я бы хотел, чтобы ты остался, – шёпотом. – Сделал из пустоты жизнь. Я успел узнать тебя достаточно, чтобы поверить, ты это сможешь. Всё будет таким, как хочется. – Меня здесь не было несколько лет. Многое изменилось. И моя жизнь – она не тут. У меня работа, друзья, квартира, Арс, я не могу и не хочу всё бросать. Я брал перерыв, – почти умоляюще, – а не сбегал навсегда.  Закрыть глаза. И подумать, успокоиться. Ничего почти не изменилось, кстати, только теперь нет и Арсения тоже. За что ему это всё? Кто он? Как вернуться? Дедушка, наверное, места себе не находит, а Антон даже связаться не может, сказать, что жив и здоров. Только правда ли это? Логически, пустота не может быть угрозой. Пустота – отсутствие. Если ничего нет, нечему и причинять вред. Наверное. Ясно одно: оставаться здесь всё равно нельзя. Он и так зашёл слишком далеко. Буквально. Прости, Арсений. Там в реальном мире, конечно, всё хуево. Да. Мечты и цели рушатся, и, что самое невыносимое – ничего с этим не сделать и никак не повлиять. И горизонт планирования, в целом, как в тумане – его просто нет. Единственная стабильность – утренний кофе. И то. Кто знает, где окажешься на ночь глядя? В завтрашнем кофе Антон уже совсем не уверен, как и в том, что завтра вообще наступит. А как же зарядка на рассвете? Кого он обманывает, конечно. Он в этом плане тот ещё вапирюга: ему бы температуру поменьше, тучи погуще да поспать до вечера. В пустоте, по сути, так и есть: серый туман, холодный Арсений и никакого тебе света дня. Всё как на подбор. Вместо солнца – красный мак. Но оставаться нельзя. Там – хреново, но оно настоящее. Живое. И Антон – живой. Подобное к подобному. А может, цветок и есть выход? Маки же считаются снотворным. Сорвать его и очнуться. Может, пустота ему просто снится, а на самом деле он врезался в столб головой? Лежит в мокрой траве, как бомж. В том мире Арсений бы к нему такому не подошёл. Надменно фыркнул бы, заметив, и прошёл мимо. Несмотря на старую дружбу. Он ему нравился тогда… Подростковое, почти невинное, так ни во что и не выросшее. Тем не менее, проходят годы, и Антон всë равно бежит за ним собачкой вон из мира людей, так и не разобравшись, что, собственно, происходит. Настоящий он или это галлюцинация? Если… когда получится вернуться, надо его найти там, в жизни. Написать. Пригласить куда-то. А если он в Питере? Не важно. Расстояние измеримо, а значит преодолеваемо. Всё лучше, чем пустота. А если этот Арсений всё же настоящий? – Арс? Открыть глаза. – Арсений? Ни бледной кожи, ни пронзительных глаз. Ничего. Только мак. – Арсений, где ты? Голос ощущается странно, будто движение звука обрывается на кончике губ. Ни эха, ни громкости. Ничего. Сорвать цветок. Хотя бы попробовать. До него – метр максимум, но расстояние поддаётся будто нехотя, лениво уступая картине человеческого мира. Привык преодолевать метр за шаг – твои проблемы, великан. Шагай теперь минут пять. Стебель плотный, покрытый волосками. Дрожащим пальцам поддаётся легко. Ароматный. Какой же ароматный. Маки никогда так не пахли.  Цветок в руке чуть влажный от росы, капли на лепестках стекают и падают вниз. Глухо ударяются о кроссовок. Сердце стучит сильнее, когда слышится лай собаки. Другой, кстати. Будто щенок. Ботинки шаркают при неуверенном шаге вперёд. Это ветер? Лёгкое дуновение шевелит отросшую чёлку, и на глазах почти слëзы, но Антон их быстро смаргивает. Получилось, что ли? Серьёзно? Под ногами – ровный асфальт. Яма же была посреди дороги. Или её заделывали пару лет назад? Может, она дальше просто. Ориентация в пространстве прогружаться не слишком торопится.   Антон щурится на секунду, выдыхает медленно.  Поворот к магазину, оказывается, всё это время был прямо перед ним. Слева – забор-сетка, тусклым узором прорывающаяся через туман. Антон помнит этот дом. Здесь сквозь дырявые плети очень удобно было воровать ягоды крыжовника. Интересно, ещё растёт? Всё вокруг серое, не тëмное. Значит, и времени прошло не больше пары минут. Хорошо. Допустим. Надо проверить. Антон переводит взгляд на мак в руках: цветок сухой и сбросил красные лепестки. Пожухлый стебель рассыпается при малейшем движении пальцами. Голова гудит. Но получается сделать глубокий вдох. Воздух кажется свежее и чище. Вдали, со стороны леса, слышится узнаваемое «ку-ку». Антон усмехается, поворачиваясь на звук. – Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? Ну, а что? Кто его осудит? Любая мелочь сейчас важна, от вернувшегося эхо голоса, до глупых поверий. Диалог с миром, все дела. Заземление. Птица не отвечает. Да сговорились они все, что ли? Ну нет – так нет. И чëрт с ним с пивом тоже. Домой, уснуть и забыть всё это помутнение, как страшный сон. Что там со временем? Руки об джинсы, вытирая влагу и прилипшие частички сухого мака. В карман за телефоном. Экран не реагирует. Правда сел, что ли? Как он так не заметил? Получается, удалось за неделю расслабиться, раз на процент зарядки внимания уже не обращает. Хорошая новость. Вдох-выдох. Плохая новость тоже есть: что-то по прежнему не так. И не в телефоне, не в дурацких птицах дело, да даже не в отсутствии каких-либо звуков кроме. Реальность восстанавливается, пробивается сквозь туман, но ощущение как смотреть на качественную картинку от нейросети. Всё, вроде, как надо, и никаких лишних пальцев или третьих рук, но ты знаешь, что перед тобой – не живое.  А ощущение чужого присутствия сворачивается тревогой где-то в груди.  Тихой поступью в сторону дома. Хотя бы сантиметр пройти – уже начало.  Кто-то будто смотрит из тумана. Наблюдает. Если это не паранойя доводит воспалённое воображение, конечно.  Звук шагов за спиной. Нет. Не паранойя. И гадать не надо.  Плавно, знакомо, словно лебедь плывёт. Глаза синие. И букет маков. – Антон. Туман вокруг начинает сгущаться.