Мой суженный.

Казалось в комнате все еще был запах скошенной травы, костра и веселья, когда единственным источником света была свечка на прикроватной тумбе из красного дерева. Джисон сидел на краю кровати, держа в очаровательных руках темный расписной гребень, не спеша приступать к расчёсыванию, тщательно осматривая собственные воспоминания. Перед глазами проскакивал прошедший день, звонкий смех стоял в ушах и треск огня, а также пляски пёстрыми пятнами под веками. Это были насыщенные мгновения, сегодня он провел день в окружении других парней и девушек, празднуя Ивана Купала. Все они были заняты тем, что распевали народные песни, сжав ладони в кругу, прыгали через языки пламени, высоко задрав ноги, ближе к груди, плели венки, от чего все вьющиеся волосы пропахли природой и единением с родной землей. Становилось легче дышать грудью, словно раскрывалось все, что раньше было прикрыто, адреналин струился по венам, пока сердце отбивало ритм в мелодии. Блеск позднего закатного солнца и шелест травы, перешептываний и любви. Большую часть времени Хан провел среди своих друзей и девушек, от которых он и услышал все придания, поверья, гадания и предсказания. Молодые красавицы научили его плести венки, перебирать тонкими пальцами травы и цветы, связывать, словно нитки судьбы, затем пускать по реке, глядя вслед с сияющими глазами. Счастье. Между всем этим Джисон примечал кого-то тихого, словно никто больше не видел взгляд карих, отливающих янтарем в жадном костре, очей, так нагло пожирающих чужое ласковое лицо. И вот теперь, Джисон в раздумьях о прошедшем дне, сладкий и смущенный, демонстративно, в ритуале, приподнимает гребень, закрыв глаза и приговаривая въевшиеся за весь день в подкорку мозга слова. Гребень, так и не коснувшийся волос. Таким образом предмет оказывается под подушкой, облаченной в белоснежные наволочки, гладкие и приятные, пахнущие душистым мылом. "Суженный, мой ряженый, приди ко мне и расчеши мои волосы." Слова сами срываются с розоватых уст, после чего Джисон поспешно укладывается в постель, зажмурив глаза, желая скорее отдаться неге снов, ощутить расслабление и мягкость. Но получается только ерзать, сжимая в ладошках, от волнения, край ночной рубахи, по подолу расшитой красными нитями. Сначала проходит полчаса, затем, кажется, и вовсе час, если не больше, а после он понимает, что сон к руке не идет, покуда не раздается шорох со стороны окна. Ставни, которые Джисон оставил раскрытыми, слегка покачнулись от ветра, тонкие занавески затрепетали, пропуская лунный свет и тени, в момент раздался шепот. Низкий бархатный голос, взывающий выглянуть наружу, к высокой траве и виду на роскошный лес. Почти не замечая, как ноги сами принесли свежую бурную кровь к подоконнику, Джисон выглянул, так послушно, что щемило сердце, а затем поймал черными бусинами глаз силуэт того таинственного наблюдателя, на устах которого была ухмылка. Никакого злого умысла не таила и протянутая рука, ладонью вверх, просящая парня доверить частичку жизни, вложив собственную в его, чтобы оказаться вытянутым наружу. Незнакомец, слегка выше самого Хана, едва заметно щурился, в его взгляде читалось что-то голодное, когда он окидывал взглядом парнишечьи плечи и шею, возвращаясь обратно к разрезу глаз. Ни слова не прозвучало вслух, пока они совместно, словно едины, двинулись к журчащей ночной воде, к холодному остывшему берегу, в странной тишине угасшего веселья. Джисон, не отрывая взгляда от чужого хитрого лица, босыми ступнями следовал за ведущим, держась за его крепкую руку, представленную как предложение, пока под пальцами чувствовалась влажная луной трава и прохладные камни. Ночь, накрывшая все поволокой, сверкала, сопровождая каждое действие звуками утихшей природы. Действительно, вокруг был только ласковый говор ветра, который обменивался любезностями с кронами деревьев, редкие звуки лесных зверей, что сонно перемещались в еще более темных местах, совсем скрытых, даже от взора месяца. Чего стоили ручные звезды, мигающие и оседающие искрами восторга на кончиках. Вода издала покорное журчание, как только незнакомец ступил в реку, утягивая за собой Хана, крепче сжимая бледные пальцы, до тех пор, пока она не поглотила их по груди, обволакивая кожу. Ресницы парня задрожали перед тем, как он моргнул и приоткрыл уста, шепотом спрашивая, словно боясь что-либо нарушить: — Кто вы? - ровный тон медом ласкал уши незнакомца, что крепче щурился, словно довольный кот, облизывающийся до ушей, заставляя его чувствовать как кончики ушей розовеют от смущения. Вместо спешного ответа, его руку отпускают, чтобы вмиг снова взяться за него, на этот раз волосы, тонким вьюном. Пока в другой ладони был гребень, тут же очутившийся в непослушных прядях, приструнивая. Снова ласковый тембр, так близко, произнес: — Твой суженный. Так просто, но все равно щеки крепко зарделись, влюбленностью оплетая желудок, дыхание сперло от лаконичного ответа. Суженный. Но разве он спал? Джисон бегло облизал губы, моргая и склонив голову набок, заглядывая в лисий прищур снизу, поддаваясь и принимая ответ, пока по реке мимо, танцем, проплывали цветы и венок, что Хан неумело сплел утром, приложив все свое усердие. Смешок сорвался со стороны того самого, пока пальцы касались ушей и проводили кончиками по красным скулам, не выраженным, ниже, к подбородку. Незнакомец также наклонил голову в ответ, почти стукаясь с парнем лбом, прикрыв взор своей тенью. — Минхо, - сорвалось с уст Джисона против воли, но, в то же время, без особого сопротивления, пусть он и мог поклясться, что впервые слышит это имя среди всех знакомых ему. В то время сам Ли придвинулся еще ближе, словно желая стать одним целым, и прильнул ледяными губами к бьющейся венке на шее, одарив невесомым поцелуем, крепко сжав одной рукой плечо горячей крови. Гребень был поспешно убран, так по-свойски, словно был собственностью этого неизвестного Минхо, что теперь нагло покусывал, оставляя любовные метки, изгиб шеи, возле перехода к плечу, пока Джисон плавился в прохладной воде, разгоряченный только ласками, что были так необычны и непривычны. Минхо, определённо удовлетворённый своими выходками, а также тем, что приглянувшийся жених настолько невинен, что млеет от каждого вздоха или шороха одежд на них, отстранился, заглядывая, адом горящими зеницами, в чужое омилевшее лицо, полное приторной юности. Хан, явно вкопанный, слегка поджал губы, словно собираясь что-то прощебетать, когда суженный отступил на несколько медленных шагов назад, отпуская его полностью, оставив любоваться им посреди ласкающей воды. Заворожённый, он вздохнул, опалив собственное замёрзшее лицо дыханием, отчего и опомнился, спешно вытягивая руку вперед, желая снова оказаться, в ныне доверенных, руках. И след Ли простыл, оставив рябь на прозрачной глади, которая блестела, укутанная во внимание молочных звёзд прямо над ними, оседая привкусом надежды на корне языка, заставив напрячь язык, сохраняя ощущение. Также, с рябью, и Джисон нашел себя на прохладных простынях, пока за окном, казалось, даже сырная луна не двинулась. Значится, сон? Хан не знал точно, ведь ощущение прижатого тела все ещё сводило руки судорогой, но было ли что, за что он мог зацепить себя в разгадке своего таинственного Минхо. Белый потолок задумчиво кружил над влюбленным, обласканным парнем, заставляя желать придаться снам крепче, будто это были чьи-то надёжные объятья. Гребня под подушкой не нашлось.