Дьявол любит ксанакс

Оставляю на асфальте вам цветочные следы,

Не выбрасывай их в мусор, лучше дома засуши.

Прибываем, рельсы, финиш,

За бортом дремучий лес.

Мы приехали, ребята, это станция чудес.

chernoburkv — Станция чудес

      — Матвеев, хули ты там копошишься? Давай, закругляйся там, а потом жмура пакуем — и в морг!  Хрупкий темноволосый парнишка с бледной, как полотно, кожей и испещрёнными уродливо-причудливой вязью татуировок руками и шеей на окрик отзывается не сразу, недовольно голову поднимает от распростёртого на обочине тёмной промозглой трассы тела.  — Владос, да подожди ты, — он взглядом буравит двухметрового опера в штатском, что совсем близко к ограждению стоит, наблюдая пристально за его работой. — Тут вообще дичь какая-то. Ничего не понимаю.  — Ну что там такое у тебя? — названный Владосом морщится слегка от такого наименования, легко перешагивает ленту, вдоль дороги растянутую, и на корточки садится рядом с экспертом.  Тот морщит слегка небольшой аккуратный носик, глаза закатывает так, что почти одни белки видно, однако всё же коллеге отвечает, пусть и кратко, и с большой неохотой:  — Вообще ничего ясного не вижу. Я даже время смерти определить не могу, понимаешь?  — Да хули там определять, — опер хмыкает с сомнением, склоняется над телом, разглядывает скептически, видимо, желая увидеть хоть что-то такое, что его боевой товарищ из внимания упустил, тянет раздражённо: — Димк, ну не тупи ты, а. Я заебался уже, в отдел хочу.  — А ты думаешь, время смерти у жмура на лбу написано? — криминалист злится очевидно из-за глупой спешки, начинает напирать, давит голосом на собеседника. — Вот ты скажи мне, во сколько вам сообщили?  — Часа полтора назад, — лицо оперативника такое задумчивое выражение принимает, будто он квадратный корень числа «пи» высчитывает, а не на довольно лёгкий вопрос отвечает. — Там пока доехали… — Ну вот, Владос, — парнишка торжествует явно, смотрит с явным восторгом и превосходством, и его тёмные большие глаза в неестественных отблесках мигалок так и сияют. — Часа полтора назад тебе позвонили. На тот момент жмур уже здесь лежал, поэтому за такое время должны были трупные пятна появиться, причём давно уже, а их и в помине нет. Как я тебе это определить, блять, должен? На кофейной гуще? — А причина? — лениво интересуется Влад, который вообще-то страшно устал и всем происходящим крайне недоволен. — Окочурился-то почему, Дим?  — Череватый, да отъебись ты уже, а! — Дима окидывает его злым взглядом, как будто вот-вот кинуться готов, а потом смягчается слегка. — Если бы я смог определить, сразу бы сказал. Никаких признаков насильственной смерти нет, ножевых нет, огнестрела тоже, голова цела. Хули мы вообще здесь делаем?  Влад лишь хмыкает неопределённо в ответ, достаёт из кармана мятую пачку Винстона и закуривает, поудобнее усевшись на корточки. Дима перчатку прозрачную с кисти стягивает, настойчиво тянет к его сигарете тонкое бледное запястье, покрытое татуировками, и Влад молча передаёт ему тлеющую сигарету, чтобы тот затянулся пару раз прямо из рук, потому что тот весь грязью перепачкан после длительного поиска каких-либо минимальных улик и бесконечного переворачивания тела.  Ночная смена подходит к концу, и майору Череватому вообще-то куда больше хочется сейчас попивать дома пивко перед телевизором или, по крайней мере, сидеть в родном отделе по адресу 11А по улице Коммуны и перебирать родимые протоколы, заявления и прочую ересь, нежели торчать на промозглой трассе. Совершенно очевидно, что не о таком утре субботы он мечтал, совсем не о таком, учитывая ещё тот факт, что в родном кабинете его ждёт занятная папочка со сложнейшим, пожалуй, в его многолетней практике убийством.  Ситуация Владу кажется вообще абсолютно дурацкой и никак не стоящей того, чтобы его вырвали из тёплой постели, очередным одноразовым любовником нагретой, сюда, в пригород Истры, на остановку Новое Кладбище, рядом с которой и был обнаружен мужской труп.  Свидетели, которых Влад проклинает мысленно за их потрясающую бдительность, толкутся чуть в сторонке на обочине, мнутся с ноги на ногу, переговариваются. Со стороны они напоминают грачей или галок, что по весне на голых ветках берёзы гурьбой сидят, — все в чёрном, мрачные, продрогшие. Все они направляются из какой-то деревушки в районе Зеленогорска в Истру на похороны какого-то родственника, как из их сбивчивых показаний удаётся выяснить, седьмой воды на киселе, чтобы успеть засветло, как следует собраться и к семи уже в квартире усопшего быть, его близким помочь чем-то перед прощанием с покойником. Едут тихо-мирно вроде бы, дети страшилки друг другу рассказывают, взрослые покойного обсуждают, всё по классике. Только, вот уж незадача, когда они посреди ночи остановку Новое Кладбище проезжают, осознавая, что, похоже, рановато выехали, женщина одна занятный детский разговор подслушивает:  — Как ты думаешь, тут трупы есть? — Нет, конечно. Были, наверное. — Странно, я вроде только что видела один.  Именно эта женщина невиданную бдительность и проявляет, голову к окну поворачивает и впрямь у остановки мужской труп на земле обнаруживает. Тот близко к бордюру лежит, почти у самой дороги, распластавшись в позе невиданной морской звезды и лицом в асфальт уткнувшись, и бдительная гражданка тотчас же велит автобус остановить и в полицию звонит, сообщив деловито, что мёртвого мужика на обочине обнаружила, и получив наставление ничего на месте преступления не трогать, не топтать и опергруппу дождаться.  Сам Влад в это время в собственной квартире находится, причём в положении весьма и весьма пикантном. Вечером пятницы, освободившись пораньше с работы, Череватый направляется прямиком в бар, чтобы грядущие выходные отметить, хотя с первых лет работы в ментовке как «Отче наш» прописную истину выучил, что выходных в их работе не существует как данности. После трудного нового дела, что над буйной майорской головой чёрной тучей нависает, отдых ему просто необходим, как и хороший секс на одну ночь. Жениться, упаси господь, Влад не стремился никогда, на вопросы отшучивается постоянно, что на работе женат, хотя Диме, тому самому молоденькому, но ушлому криминалисту, кофе и цветы таскает каждодневно, а когда однополые связи декриминализируют на фоне повышенной преступности, снимать на ночь кого-то в клубах и барах буквально в привычку берёт.  В общем-то, ему и в этот раз везёт, попадается парень, пьяный в стельку, общительный и явно на всё готовый. Не совсем во вкусах Влада, конечно, явно старше, но для одной ночи и по пьяни — какая разница? Главное, что парень без всякого соглашается с ним в двухэтажный коттедж по улице Народного Ополчения поехать, где они крайне приятно время проводят, когда у Влада телефон раздражающим звонком заходится.  — Владислав Витальевич, спите? — молоденький дежурный, видимо, решает не церемониться с начальником, сразу вопрос ребром ставит. — В районе Истринского кладбища на остановке тело нашли.  — Уже не сплю, — Влад аж зубами скрипит, палец к губам любовника своего, которого вообще-то даже по имени не знает, прикладывает, показывая, что молчать надо. — А шо там? Я зачем там нужен?  — Да хер его знает, — дежурный в трубку сопит виновато, стыдясь, видимо, что так мало своему начальнику рассказать может. — Минут двадцать назад позвонили. Ехали на похороны из Зеленогорска, а там труп на обочине. Левин уже в отдел примчался, рвёт и мечет, висяк с прошлой недели вам припоминает.  — Понял. Опергруппу на выезд.  А сам уже, трубку сбросив, Матвееву набирает. Голос у Димы сонный, милым до невозможности сейчас кажется. Он тянет заспанно, мурчит почти: — Ну чего тебе надо, Влад? Ни днём, ни ночью от тебя покоя нет.  — Покоя от меня ночью не будет, когда мы потрахаемся наконец, — Череватый не теряется совершенно, грубоватые слова коллеги парирует. — А это всё мелочи жизни. Вставай, собирайся. Как говорится, возможно криминал, по коням.  — Влад, блять, — сонно бурчит Дима, но тот договорить не даёт:  — Я заеду через десять минут. Одевайся давай.  — Ну куда ты? — стоит ему лишь телефон отложить, неизвестный любовник к шее льнуть начинает, прикусывает слегка в районе татуировки, что левую сторону украшает.  — Вот как тебя зовут? — Череватый выпрямляется слегка, отстраняется, норовит встать, но чужая тяжесть на бёдрах мешает ощутимо.  — Илья, — шепчет парень с томным придыханием, мокро целует в шею, линию подбородка языком обводит, но отвлечь уже ничем не может, потому что мысли уже убийством новым заняты.  — Так вот, Илья, слезай с меня давай, — Влад лениво его по бедру ладонью хлопает. — Пять минут тебе на собраться.  — А что такое? — тянет тот обиженно, нехотя с чужих колен сползая. — Я думал, мы всю ночь…  — Да всё, кыш, — Влад его под бёдра приподнимает, опускает на кровать, начиная раздражаться уже всему и ничему одновременно, потому что и пассия его одноразовая бесить уже начинает, и тот факт, что куда-то ехать сейчас придётся. — Извиняй, мне по работе надо.  И вот теперь — уходящая вдаль тёмная трасса, мокрая от недавнего дождя, чёрное зеркало отсыревшего асфальта, отдающее мертвенными красно-синими отблесками мигалок, хлипкий старинный ПАЗик с красной надписью «Дети», желтеющий нелепым пятном на фоне тёмных очертаний леса вдоль дорогие. Всё ещё заспанный Дима пытается что-то сделать с телом, в который раз уже тоненькими пальчиками пульс щупает, забавно хмурится, снова тянет руку. Влад выдыхает шумно, но затянуться Матвееву позволяет.  По ощущениям, уже близится утро, но всё ещё не светлеет, и кругом царит густой мрак. Трасса освещена только тусклым светом фар и мигалок, фонарей на обочине и в помине нет, свидетели, что у своего нелепого и выбивающегося из ситуации напрочь автобуса стоят, жмутся не то от холода, не то от дискомфорта, что в ситуации столь неординарной испытывают.  Единственное, что Череватого хоть немного радует, так это то, что за то время, пока Дима над трупом колдовать начинает, ему удаётся водилу автобуса штрафануть порядочно за то, что он в нетрезвом виде за рулём находился. Когда у майора настроение плохое, он и другим его запоганить норовит, а если не удастся — быть беде.  — Димуль, — Влад узкого плеча Матвеева касается осторожно, сжимает пальцами, — давай внатуре заканчивай потихоньку, а? Там даже эти остолопы уже с опросом закончили, а ты всё тут корячишься.  — Ты понимаешь, блять, что я даже причину выяснить не могу? — Дима плечиком дёргает капризно, пытаясь руку стряхнуть тем самым, и Влад не давит, убирает запястье. — Как будто он просто мёртвый, понимаешь? Без причины, без улик, без блядских трупных пятен, без следов насильственной смерти. По крайней мере, на видных местах.  Влад глаза закатывает чуть раздражённо, оборачивается к машинам, что поперёк дороги все пути перекрывают. Пресса уже тоже подъехать успела, причём явно давно, вокруг свидетелей и оперов кружится, вопросами досаждает, надеясь за сенсацию ухватиться:  — Прокомментируйте происшедшее!  — Скажите, это убийство?  — А дорогу надолго перекрыли?  — А что, автобус вовремя не придёт? — Как людям на работу ехать?  — К начальнику нашему обратитесь, — отмахивается кто-то из оперов. — Вон, за ограждением с криминалистом сидит.  Влад языком цокает, понимая, как ему сейчас на шею сядут, будут допытываться. Он прессу, как и любой другой оперативник, терпеть не может, старается от навязчивых журналистов избавиться, но сейчас, пожалуй, даже больше, чем обычно, потому что знакомое лицо видит среди представителей прессы.  — Погоди-ка, Димка, — он с корточек поднимается, перешагивает ленту и прямиком к журналисту направляется, а потом, поравнявшись с ним, за шкирку хватает мёртвой хваткой и в сторону оттаскивает силой, к нему обращаясь: — И хули ты здесь забыл, Илья или как тебя?  — А ты? — Илья улыбается соблазнительно во все тридцать два, кончиками пальцев по шее ведёт, взгляд опускает игриво.  — Я вообще-то работаю, — Влад рычит почти, за плечи его ощутимо и от всей души встряхивает, надеясь, видимо, ответ таким образом вытряхнуть.  — Вот и я работаю, сладкий, — Илья губы, от гигиенического бальзама влажно блестящие, облизывает, чуть вперёд подаётся, но Влад его за шиворот от себя подальше оттягивает. — Газета «Криминальные новости», слышал?  — Ещё раз тебя здесь увижу, сам убью с пристрастием, — шипит раздельно, прямо в глаза чужие заглядывая. — Коллегам своим передай — и пиздуйте отсюда.  Он журналиста на месте стоять оставляет, от себя откидывая легонько, и снова к Матвееву возвращается, на корточки присаживаясь аккуратно. Дима поворачивает голову, в глаза ему заглядывает и уголками губ улыбается вымученно, ничего не комментируя, и Влад руку на его плечо кладёт, поглаживает успокаивающе:  — Ну что, никак, Димк?  — Вообще никак, — Дима грустную мордашку куксит, откидывает со лба слипшиеся от влажного воздуха чёрные прядки, вздыхает. — Влад, я не знаю, что делать. Никаких зацепок.  — Ну и забей, — Череватый себе позволяет ладонью от его ключицы до локтя провести мягко, огладить, и на этот раз Дима не противится даже. — Давай, мелкий, пакуем — и в морг, а там пускай Эдуардовна с ним как хочет ебё… Договорить он не успевает.  — А что вообще за хуйня происходит? — слышится внезапно пьяное и хриплое, и через секунду молоденький криминалист в сторону отшатывается и издаёт такой истошный визг, что по тихой ночной трассе, наверное, на десятки километров вперёд разносится.  — Свят-свят-свят, — изумлённо бубнит Влад, отшатывается невольно, потому что за всю его практику оперативной службы такого уж точно не было никогда.  Труп внезапно на локтях приподнимается, садится на колени, голову ладонью потирает, грязь по лбу размазывая, смотрит на Диму, что бледнеет ещё сильнее, на Влада, что его поддерживает за плечо осторожно, чтобы в обморок не грохнулся не ровён час, и сам глазами по пять копеек смотрит, тянет вымученно, потирая виски кончиками пальцев:  — Голова раскалывается, пиздец, — а потом взгляд вниз, на асфальт бросает, складывает два и два достаточно быстро, добавляет с язвительным напором: — Прилёг поспать, уже мелом обвели. Странно, что не солью. Он потягивается, кости разминает уставшие, поднимается неспешно и направляется по обочине в сторону Истры, легко перешагнув ограждение. Влад и Дима смотрят ему вслед ошалело, провожают взглядами, и Влад с глупым хихиканьем из себя шутку нелепую давит:  — Походу, до кладбища не дошёл, не понравилось ему.  — Да нормальное кладбище, — отзывается Дима, и тон у него наоборот предельно серьёзный. — У меня там прадед тринадцать лет лежит и не жалуется.  Влад усмехается слегка, треплет Матвеева по волосам и вздыхает задумчиво:  — И как мне отчёт писать?       Саша медленно бредёт по обочине вдоль трассы, слегка пошатываясь и крепко сжимая в руке полупустую бутылку бурбона. Мысли сейчас только об одном — как он вообще умудряется постоянно в такие ситуации влипать. Он не помнит вообще или помнит смутно, как возле остановки на асфальте уснул, вроде бы как на мокром поскользнувшись, но факт того, что его за труп приняли, убивает напрочь.  — Даже бутылку при мне не заметили, остолопы, — шепчет он себе под нос, усмехаясь горько.  Действительно, молоденький бледный криминалист, по внешнему облику больше на рок-музыканта, чем на сотрудника ментовки похожий, бутылку бурбона, что во внутреннем кармане пальто лежала и чудом при падении уцелела, либо умышленно проигнорировал, либо не заметил вовсе, как и то, похоже, что обуви на Саше нет никакой. И, скорее всего, на бутылку, но уже на другую, метафорическую, непременно бы присел суток на пятнадцать за дебош злосчастный диджей доброй половины рейвов и тусовок по репосту по городу Истра Александр Шепс. Однако такое случилось бы, будь этот криминалист более опытным или менее сонным, а сейчас даже думать об этом неуместно.  Как Сашу вообще занесло в пригород Истры, ему даже вспоминать не хочется, если честно. Если коротко и по сути — после очередной тусовки забухал на двое суток, обожрался транками и необходимым для себя счёл грамм мефедрона заказать и потащиться в пригород за закладкой, а там, уже заветный пакетик с порошком заполучив и пару дорог снюхав, заплутал по посадкам пьяным и обдолбанным в ноль, где и потерял каким-то чудодейственным образом кошелёк с деньгами и карточками банковскими, обувь и, похоже, паспорт, которого теперь тоже в кармане обнаружить не может.  В качестве итога — пробуждение на мокром асфальте рядом с остановкой, белый меловой контур вокруг тела, толпа журналистов и ментов, оцепление, бледное, как тот самый мел, личико молоденького криминалиста и его же истошный визг, что до сих пор в ушах стоит.  Главное среди этой череды неудач — то, что хотя бы телефон в другом кармане лежит спокойно, хоть и разряжен в ноль. Саша выдыхает нервно, думая, что до дома пешком ещё часа четыре идти, а о попутке и думать нечего, потому что он грязный весь, босиком, и ему уж точно никто даже в машину к себе сесть не позволит. Только вот не это больше всего пугает, а тот факт, что ему не стыдно совсем даже, если кто из знакомых его в таком виде обшарпанном увидит.  — Докатился ты, Саня, — говорит он себе, пересохшие губы в кривой усмешке тянет, запрокидывает голову и смеётся тихо, но смех получается неверный какой-то, горечью переполненный.  Действительно ведь, думается, докатился и всё ниже катится стремительно, как лавина, новыми проблемами сильнее с каждым днём обрастая. Катится по бутылкам, таблеткам и дорогам. Почему? Саша, пожалуй, на этот вопрос ответить может совершенно точно.  Причины две. Первая, пожалуй, более глобальная и скорее раздражающая, нежели болезненная действительно. Не знал раньше Саша, понять не мог до конца, что вместе с даром фантомов видеть и слышать ему от матери масса присовокуплённых к этому проблем передаётся автоматически. Души назойливые к нему приходят каждодневно и в любое время суток, пока в один момент, на свою беду, Саша не понимает, что только алкоголь и таблетки ему с этим справиться помогают.  Вторая проблема, может, и менее масштабная, и глупой на первый взгляд кажется, но для Саши болезненная самая. Слишком уж больно ему от любви, которая изнутри его выжигает словно. Вроде бы и невзаимности никакой он не чувствует, и заботится о нём человек любимый, только вот забота эта другая явно, не тот характер носит, как Саше хотелось бы, и объект симпатии чувств его точно не поймёт, узнай он о них.  Дело, в общем-то, в том, что Саша в Олега, в брата своего младшего, влюблён по самое не балуй. Давно уже, крепко, настолько, что скулить готов, под ноги стелиться, что лечь под него хочет, всего себя отдать, и тело, и душу свою, насквозь от алкоголя и наркоты прогнившую. Влюбляется, наверное, в тот самый момент, когда впервые новыми глазами на него смотрит и вместо подростка неуклюжего перед собой подтянутого и необыкновенно красивого юношу видит. Он тогда признать уже смог для себя, что к женщинам его не влечёт совсем, только вот другое принять гораздо сложнее оказывается — что он собственного брата любит до безумия и не так, как положено, не по-братски совершенно.  Да, Саше не братской платонической любви хочется, ему другого подавай. Хочется крепких объятий, нежностью и пылкостью переполненных, поцелуев жарких, долгих, таких, чтобы голова кругом шла, бессонных ночей, что наутро поначалу невероятным сном казаться будут, но и потом в привычку войти или наскучить не смогут никогда. Ответных чувств хочется, таких же пламенных и обжигающих, какие словами не выразишь даже. Только вот Саша не из тех, кто привык иллюзии и воздушные замки строить, поэтому надеждами ложными себя не обнадёживает совсем. Ему, видимо, так и легче — спиваться медленно да колёса пачками глотать, лишь бы себя не грузить мыслями и чувствами своими нелепыми.  Саша думает с горечью, что Олег сейчас дома его ждёт, извёлся уже, наверное, весь, потому что сам брату уже не звонил давно, наверное, с того самого момента, как телефон разрядился, а зарядить на чьей-то квартире после бурной тусовки и нечем было. Он по Олегу сам соскучился уже неимоверно, тоскует, тревожится, под боком у него свернуться хочет, тёплым объятиям отдаться. Но сначала, пожалуй, опохмелиться и принять душ.  Попутка всё-таки находится быстро, и молоденький водитель грязной бордовой «семёрки», к которой даже подходить ближе, чем на километр, страшно, сам предлагает до Истры довезти. Сашу коробит слегка, когда он смешанное со скрипом тормозов «Мужчина!» вместо «Молодой человек!» слышит вдогонку. Он сам страдает нередко от ощущения, что он не молод уже совсем, а тут ещё и чужой человек то же самое подмечает, одним лишь словом в самое сердце колет болезненно. Спасибо хоть довезти сам предлагает, и то хорошо уже.  До дома всё-таки довольно быстро добраться удаётся, и всю дорогу Саша о том думает, как же хорошо всё-таки, что менты то ли растерялись, то ли ещё что, догонять и ловить его не стали и на медицинское освидетельствование на следы алкоголя и наркотиков дай бог не отправили. Да и обыскивать не стали, а то уехал бы Саша на пару лет как минимум за хранение, а там, глядишь, и сбыт пришили бы ради новых звёздочек на погонах.  Олег с порога сразу в объятия утягивает, зарывается носом в слипшиеся волосы не первой чистоты, в макушку целует невесомо и ласково, по пояснице поглаживает, и Саша в его руках млеет, прижимается теснее, грязной щекой о его футболку трётся, губами тычется в плечо. Только вот Олег расслабиться слишком сильно не даёт, подзатыльник смачный отвешивает и от себя отодвигает слегка, в глаза заглядывая пристально.  — Ну и где это мы пропадали? — он плечи Саши сжимает крепче, взглядом сверлит пристально. — Сашуль, тебя почти трое суток дома не было.  — Олеж, я… — Саша мямлит, давит из себя с трудом, чувствуя, как горло пересыхает сильно, мешая говорить. — Я… — Ты опять пьяный, — Олег вздыхает, виска его губами касается ласково, цепляет пальцами за подбородок, в глаза заглядывая. — И обдолбанный, да?  Саша скулит тихонько, глаза опускает, смотрит куда-то Олегу в ноги, пока тот его всё ещё в объятиях держит, не выпускает, зная даже, что он не в себе сейчас, хотя и не любит совершенно, когда брат пьёт или употребляет тем более. Олег по щеке большим пальцем мажет, пятнышко грязи стирает подушечкой нежно, смотрит грустно и ласково.  — Иди в душ, — он из объятий брата выпускает, легонько по спине хлопает. — Потом поговорим.  Саша молча в сторону ванной направляется, как есть, в чёрном пальто, виды видавшем, потому что в нём во внутреннем кармане подрезанная в продуктовом у дома полуторалитровая бутылка пива лежит, ткань оттягивая. Он, если честно, не сильно тревожится, что бутылку эту украсть пришлось, потому что кошелёк безвозвратно потерян, а в продуктовый этот он всё равно ходит каждодневно, знает, что не убудет с них.  Он пластиковую полторашку трясущимися руками достаёт, стягивает пальто, футболку, потёртые синие джинсы, бельё, залезает в ванну и сразу подставляет тело под струи едва тёплой воды, обнимает худые колени. Все ноги у него синяками и ссадинами покрыты, что на бледной коже видны отчётливо, и это молчаливым напоминанием своеобразным о собственной никчёмности служит. Саше сейчас от себя тошно как никогда, и он руку к пивной бутылке тянет, крышку откручивает и прямо из горла пить начинает.  Прохладная вода скроет слёзы на щеках, а выпивка и недосып — покрасневшие воспалённые глаза.        Саша выходит из ванной уже спокойный, посвежевший слегка, чистый и опохмелившийся, халат шёлковый на плечи набрасывает на голое тело, завязывает пояс и наконец к Олегу выходит, спрашивает с порога:  — Ты хоть ел что-нибудь, пока меня не было?  Олег книгу какую-то старую читает, лёжа на диване, в потрёпанную обложку пальцами лишь сильнее вцепляется, кивает отрицательно, не отрывая взгляда от строчек, и Саша вздыхает тяжело. Олег вроде бы и самостоятельный парень, своё дело ведёт, принимает на консультации. Он и самозанятость без помощи оформляет, и в МФЦ, и во все инстанции сам без стеснения обратиться может, и ремонт сделать, потому что руки у него золотые, только вот без Саши он даже пельмени сварить себе не может или просто принципиально без брата есть не желает.  — Горе моё луковое, — Саша ближе подходит, по кудрявой макушке его треплет. — Пошли на кухню уже, приготовлю тебе что-нибудь.  — Пойдём, — Олег улыбается слегка, книгу в сторону откладывает. — Пельмешки пожаришь?  — Пожарю, малыш, — Саша ответную улыбку дарит, сжимает широкую ладонь в своих тонких пальцах, поглаживает. Они всегда друг с другом тактильны, поэтому для Олега касания его не в новинку, не значат явно того, что сам Саша в них вкладывает.  Кухня у них маленькая, тёмная, старая достаточно, покрытая плиткой, что по расцветке шахматную клеточку напоминает. Саша смотрит на Олега, что на табурете сидит, ноги скрестив, тёмную бахрому на краю бордовой скатерти перебирает пальцами, и его такая нежность переполняет, что плакать от неё хочется, сердце щемит, но он сдерживается всё же, от готовки не отрывается. Кухня постепенно запахом приправы и мяса наполняется, и Саша думает, что не ел, кажется, слишком давно.  Их молчаливую идиллию резкий и настойчивый звонок в дверь прерывает, что повторяется неоднократно, Олег аж приподнимается на табуретке хлипкой слегка. Саша в сторону двери косится, от плиты отходит, переводит вопросительный взгляд на брата:  — Ждёшь кого-то на консультацию?  — Не жду, — Олег хмурится слегка, головой мотает отрицательно.  — Я открою, — бескомпромиссно заявляет Саша и к двери направляется быстрым шагом, сильнее запахивая атласный халатик.  У порога он застывает в глубоком пардоне, участкового своего, ещё пару полицейских и смутно знакомого мужчину с ними заметив.  — Александр Олегович Шепс? — кисло осведомляется последний, высокий оперативник в штатском, что в дверях суровой тенью возвышается.  — А кто вы, собственно, такие? — Саша даже пятится слегка, недоумевает, что вообще все эти люди здесь делают, хотя и догадывается смутно о причине и цели их прибытия.  — Уголовный розыск, — смутно знакомый мужчина картонной книжечкой чуть ли не в лицо тычет, скалится, белоснежные зубы показывая. — Майор Череватый.  — А что вам от меня, собственно, нужно? — Саша хмурится слегка, пересекаясь взглядами с майором. Он понять пытается, прав ли он в своих догадках, уверен почти, но хочет подтверждение хоть какое-то найти. Впрочем, это никак не удаётся, потому что лицо опера совершенно ничего не выражает, и такого, пожалуй, не считаешь, не раскусишь так легко.  — Разрешите пройти, — Череватый его будто не слышит, в сторону рукой отодвигает бесцеремонно и шаг вперёд делает. — Через порог не разговаривают. Примета плохая.  Радует только тот факт, что его молчаливые спутники за дверью остаются. Сам майор нагло в квартиру проходит, не разувается даже, оглядывается по-хозяйски, на Олега хитрым глазом косится, и тот аж ноги со стула опускает, садится прямо.  — Вы на эту табуретку не садитесь, господин майор, — Саша кивком головы указывает в нужную сторону, не зная даже, как себя в такой ситуации вести, от удивлённого Олега глаза прячет. — Хлипкая совсем.  — Вы документики предъявите, гражданин Шепс, — голос у Череватого спокойный и совершенно невозмутимый, как будто он предыдущий комментарий либо не слышит, либо игнорирует осознанно, но на табуретку всё-таки не садится.  — Усы, лапы, хвост — вот мои документы, — Саша слегка злиться начинает, о своей неудаче нынешней вспоминая снова. — А теперь извольте рассказать, зачем вы… — Тихо, тихо, — майор скалится обаятельно, перебивает, как будто так и положено, и Саша аж зубами скрипит. — Попридержите коней, Александр Олегович. Давайте-ка по порядку. У меня тут есть для вас кое-что, — он под полу кожаной куртки руку просовывает с загадочной физиономией, в кармане копается недолго и с деланно жеманным выражением оттуда двумя пальцами паспорт вытягивает. — Во, полюбуйтесь. На вашем… месте смерти нашёл.  Лицо Олега в этот момент точно видеть нужно — у него, видимо, челюсть с полом поцеловаться норовит, и Саша мысленно за это проклятого майора с его штучками ментовскими проклинает до десятого колена.  — Вы… — начинает было он, но Череватый продолжает совершенно невозмутимо, все его попытки что-то сказать игнорируя:  — Молодой человек, я так понял, ваш младший брат, Шепс Олег Олегович? — и, даже кивка подтверждающего не дождавшись, продолжает: — Вот, Олег, представьте себе, какая история! Мы нынче с утра вашего брата в дохлом состоянии обнаружили на обочине, мелком уж обвели, а он вскочил, убежал и даже ксиву свою забрать не потрудился. Непорядочно как-то, правда?  У Олега, кажется, после этих слов начинает дёргаться глаз.  — Саш, объясни, — выдавливает он тихо, чуть ли не одними губами, но тот лишь глаза отводит.  — Так вот, Александр Олегович, — майор усмехается, паспорт в пальцах прокручивает и Саше кидает небрежно. — Обнаружил я, значится, с утра ваш паспорт на месте вашей же погибели, отвёз в отделение и оч-чень много интересного про вас накопал. Послушать желаете?  — Допустим, — тянет Саша, голову набок склоняет, щупает взглядом майорскую физиономию хитрую и ничего понять не может, кроме того, что тот явно не паспорт вернуть явился.  — Так, значит, что мы имеем, — Череватый палец облизывает, бумаги переворачивает в какой-то пухлой папке, что на коленях у него лежит. — Александр Шепс, известный медиум, вёл частные консультации, принимал лично по Москве и области, однако заимел проблемы с налоговой службой, перестал вести консультации и устроился диджеем в клуб в Истре. Верно я всё рассказываю, Александр Олегович?  Саша кивает молча, понимая, что смысла сейчас нет отпираться. Действительно, и консультации были, и с налоговой службой проблемы. Осознание приходит мгновенно: копают под него давно, долго и тщательно, а сейчас лишь случай подходящий подворачивается, чтобы счёты с ним свести и гештальт закрыть окончательно. Неизвестно до конца, чего именно этот майор от него хочет, только вот вряд ли это «что-то» очень уж хорошим намерением является.  — Верно, — выдавливает из себя Саша, губы пересохшие облизывает, глядя куда-то мимо, на чёрную бахрому на скатерти. — И проблемы с налоговой были, и… К чему вы всё это?  — Слушайте, не перебивайте, — Череватый со вкусом рекомендует, настоятельно и довольно угрожающе, а потом продолжает. — Ваш младший брат, Олег, тоже занимается медиумизмом, только вот ему ума хватило самозанятым оформиться, не то что вам в своё время. Вы присесть могли за неуплату налогов годков так на пять, но не присели. Между прочим, благодаря Федеральному закону от пятнадцатого апреля две тысячи двадцать девятого года номер триста тридцать три — ФЗ «О защите и государственной поддержке людей с паранормальными или сверхъестественными способностями, специалистам в области паранормальных явлений и ведьм», который всяких колдунов, вампиров и прочую нечисть защищает.  Саша мысленно поражается тому, как чётко и точно майор название знает, причём использует без единой запинки, кивает только, понимая окончательно, что даже за час до его этой налоговой истории никто докопаться не смог бы в силу давности событий. Череватый, впрочем, быстро интерес к Сашиным проблемам с ФНС теряет, разглагольствует:  — Та я и сам сразу понял, что вы из этих… Медиум, короче. У вас же пульс не прощупывался, а у всей вашей колдовской братии, кто со жмурами базарить умеет, он слабый. Потом допёрло ещё, шо вы там забыли вообще и почему у обочины валялись. Закрыть бы вас суток на пятнадцать за хулиганку по-хорошему. А вы ведь ещё и пиво из продуктового часа три назад спиздили, прости хосподи душу мою грешную… Ну шо вы вылупились, как баран на новые ворота? Я ж тоже не первый год замужем.  — Какое пиво, Саш? — Олег брови густые хмурит, то на него, то на Череватого глядит непонимающе, явно пытаясь суть хоть какую-то уловить, и майор тут уже от смеха не сдерживается, ржёт так, что стёкла в окнах звенят, кажется.  — Вы лучше дальше рассказывайте, — цедит Саша сквозь зубы, понимая, что ему сейчас все грешки его перед светлым лицом закона припомнят и расскажут до кучи, о чём отец Варлаам с Гришкой Отрепьевым на польской границе общался.  — Дальше, — Череватый успокаивается мгновенно, кончиком ручки по своей папке постукивает, и голос его становится совершенно другим, почти безжизненным, чеканным, словно он приговор в суде зачитывает. — Я прям уверен, что у вас сейчас в квартире находится как минимум ноль целых пять десятых грамма синтетического соединения с научным названием четыре-метилметкатинон, или же по-колхозному мефедрон, которое вы, дражайший мой Александр Олегович, приобрели и храните у себя дома с целью сбыта. В квартире вас проживает двое, вы и ваш брат, Олег Олегович, а значит, распространение наркотических средств с целью личного обогащения совершается группой лиц по предварительному сговору. А если ещё и таблеточки ваши присовокупить… Вы ж понимаете, к чему я клоню, Александр Олегович? Согласно части первой и части третьей статьи двести двадцать восемь точка один Уголовного кодекса Российской Федерации вам обоим грозит срок от восьми до пятнадцати лет со штрафом в размере до пятисот тысяч. С учётом ваших особенностей треть срока вам, дай бог, скостят, но ведь… — Да что за мусорская математика? — взрывается Олег, чуть ли не на месте подскакивает. — Я в прокуратуру на вас жалобу напишу!  — Та пиши, — Череватый фыркает только, парирует. — А я на твоего братца в Госнаркоконтроль накатаю. Договорились?  Олег сникает быстро, а у Саши в голове мысли в невероятном калейдоскопе вертятся, друг друга сменяя стремительно. Он понимает постепенно, похоже, к чему вообще этот майор ведёт, пока тот на табуретке покачивается слегка с улыбкой до ушей. Запугивает он, скорее всего, не со зла и не для дела, по привычке оперативной, и Саша, на него настроившись, нутром чует, что майор здесь совсем не для того, чтобы на нары их обоих законопатить. Ситуацию спасать надо, так что Саша сам в разговор вступает:  — Подожди, Олег. Господин майор, вы это к чему?  — А? — Череватый даже теряется поначалу, таращится с пару минут, но потом в руки себя берёт, продолжает уже более невозмутимо: — Та некомплект у нас в отделе. Эксперта не хватает по этим… Как их… — он себя по лбу длинными пальцами хлопает, тянет раздельно: — Па-ра-нор-маль-ным явлениям, вот. Для полной комплектации штата двое нужно, а у нас ни одного. Была Елена Валерьевна, но на пенсию ушла. Вот была женщина! Потом ещё одна была, молодая, не то эстонка, не то ещё кто, так у этой декрет, потом развод, потом эскорт… В общем, — и добавляет совсем уже неловко, — в отдел к нам работать пойдёте, Александр Олегович?  — Пойду, — Саша уверенно отвечает, твёрдо, даже не раздумывая ни минуты. Никакой двести двадцать восьмой он не боится, конечно, зато лучик надежды в предложении Череватого видит явственно. В работе и о любви несчастной своей забыть можно, и о наркоте с алкоголем, и дар свой хоть как-то в пользу людям обернуть, а не в личную трагедию.  — И я пойду, — внезапно вклинивается Олег. — Я же тоже медиум, клиентов принимаю. Пока вроде не жаловался никто.  Саша на него с причудливой смесью ласки, надежды и лёгкой угрозы смотрит, потому что не верится ему, что брат за него горой настолько стоять готов, приятно от этого до невозможности, но и не хочется особо Олежку своего в эти все истории впутывать. Череватый тоже глаза поднимает, взглядом оценивает, прощупывает будто, а потом вердикт выносит:  — Ну шо, принято, братцы кролики. Пять минут вам на собраться — и со мной в отделение поедете.  — А пельмени? — робко пищит Олег, хотя взгляд у него восторженный, и мыслями он явно уже в мире расследований запутанных, а не на облезлой кухоньке.  — С собой положи, — распоряжается Череватый. — По дороге пожрёшь. Дела не ждут.  Пяти минут, конечно, на сборы не хватает, но через десять они вместе с майором в его чёрный внедорожник неопознанной марки садятся. В машине прохладно ещё, и Череватый заводит двигатель, включает печку вполсилы. Из динамиков играет какой-то допотопный блатной шансон с приевшимся мотивчиком и невероятно глубоким смыслом, который, в общем-то, можно свести к одной строчке из четырёх слов — «Жаль, что я посажен», а на переднем пассажирском свежая газета с ещё блестящей типографской краской валяется.  Олег к Сашиному боку приваливается сразу бесцеремонно, на половину салона вальяжно разваливается. В руках у него сковородка с жареными пельменями, потому что контейнеры, с его же слов, для слабаков, и он прямо руками со сковородки их поедает под ехидные усмешки Череватого, что смотреть даже на это зрелище без своих прибауток не может и решает наконец юное поколение чем-то более полезным занять. — На, почитай, медиум-младший, — майор ему сегодняшние «Криминальные новости» через плечо передаёт небрежно, и Саша на титульный лист заглядывается.  «Криминальные хроники», #20 10/33. Самая крупная картинка — его фото со спины, где он по трассе в тёмную даль удаляется, а на мокром асфальте мелом его же силуэт очерчен. И крупная подпись, которая гласит: «Восставший из ада?! Новое пришествие Иисуса или предвестие апокалипсиса?» Видимо, добрались-таки журналисты, словили сенсацию.  Заголовки «Дуб-людоед держит в страхе целую деревню», «Местный культ захватил мэрию» и, наконец, «Инопланетяне дали комментарий по поводу повышения цен на квартиры» тоже достаточно занятно выглядят, но они, по крайней мере, Саши лично не касаются. Первый, тот, что непосредственно к нему отношение имеет, забавным был бы, только вот не к случаю сейчас смеяться.  — Понаберут желтушников в официальную газету, — ворчит Олег, страницу переворачивая и статью про Сашу и подробности его невероятного воскрешения открывая. — Даже читать это не буду.  — Под таким названием ничего хорошего не опубликуют, — Саша поддакивает хмуро, протирает пальцами запотевшее стекло, глядя на унылые дома, что за окнами машины серыми бесформенными глыбами кажутся.  — А с тобой дома поговорим, — бурчит Олег, переводит взгляд на Череватого, что на его слова фырчит смешливо, и просит неловко: — Слыш, майор, подруби чё повеселее. У меня от этой музыки пломбы в зубах трещат.  — Это по-нашему, — тот скалится одобрительно, тянет руку, чтобы песню переключить на что-то более жизнеутверждающее, Олегу подмигивает, что в зеркальце заднего вида отражается.  Именно в этот момент Саша понимает окончательно, что едет не просто в ментовку, а в какую-то неизведанную новую жизнь.