~~~
7 июля 2024 г., 00:19
“We get along when I'm inside you
You're like a drug that's killing me
I cut you out entirely
But I get so high when I'm inside you”
© “Animals” by Maroon 5
Перед уходом Сан пшикается терпким одеколоном и складывает стопку рецептов уголок к уголку. Поливает кактус. Кактус зовут Чонхо, и за все время, которое Сан здесь работает, кактус ни разу не удосужился зацвести, хотя продавец на рынке клялся и божился, что это чудо природы каждое лето будет радовать владельца нежными бутонами. — Может, передарить тебя главврачу? — спрашивает Сан, но кактус, разумеется, молчит. Хотя с учетом специфики работы Сана, он не удивится, если однажды кактус ему ответит. Сан задергивает шторы и смахивает крошки кекса в мусорное ведро. Кекс ему утром принесла сестра. Поставила на рабочий стол, прямо поверх карты амбулаторного пациента, на которой еще не успели обсохнуть чернила. И только тогда Сан вспомнил, что у него сегодня день рождения. — Спасибо, — выпалил Сан. — Я сам уже и не… Он замолчал. — Неужели забыли? — догадалась женщина. — Провалы в памяти, — глупо отшутился он. — Это все диффузное поражение коры мозга, полагаю. В психиатрии ведь как? Кто первым халат надел, тот и доктор. Сестра глянула на него сочувственно и ничего не сказала. Ощущение было такое, будто ему дали ледяную оплеуху. Но кекс с одинокой свечкой он все же съел, запивая невкусным пережаренным кофе. Даже не разозлился из-за испорченной медицинской карты: во-первых, он не имел привычки злиться на вещи, которые не зависят от него. Во-вторых, у него сегодня свидание. И это тоже всегда необходимо учитывать, если уж говорить о настроении Чхве Сана, “квалифицированного специалиста, на высочайшем уровне выполняющего перечень работ и услуг для лечения заболевания, состояния, клинической ситуации в соответствии со стандартом медицинской помощи” — что-то такое говорил о нем Хонджун, когда вверял его заботам очередного пациента пятого отделения с запираемыми палатами. Что ж, местные стандарты медицинской помощи высоки, но стандарты самого Сана еще выше. Сан запирает кабинет на ключ и выходит в коридор, подсвеченный лишь несколькими лампами. Бледно-серые квадраты натяжного потолка. Свет — как серо-голубой чистый холод. Дешевый линолеум расплывается неровностями. Прозрачные двери, за которыми — стальные решётки; мелкие окошки под самым потолком по коридору. Сан слегка нервничает и, повинуясь странному порыву, открывает фото, сделанное на прошлом свидании. Карамельная кожа, меридианы ребер, открытая уязвимая шея, родинка на пухлой губе. Мышцы на скульптурно-четких ногах выступают, будто хотят вырваться из-под кожи: смотри-смотри-смотри, я хочу внимания, всего твоего внимания, посмотри на меня, я слишком красивый, я слишком интересный. И взгляд. Без стеснения, без неловкости. Искренний, горячий, смеющийся и эпатажный. Пылающий. Сану неловко даже смотреть на это фото, что уж говорить о том, чтобы видеть этого человека вживую. Только бы подышать. Только бы вздохнуть. Хоть чуточку. — Что на тебя нашло? — спрашивает он самого себя. — Ты перепутал викодин с виагрой? Когда он успел так сильно влюбиться? Лихорадочно, патологически, обсессивно. Такое не называют любовью. По крайней мере, психически здоровые, социально адаптированные, нормальные люди. Эта любовь напоминает кирпич, который свалился на его голову, когда он шел мимо стройки. Ему пробило череп и теперь он истекает кровью на тротуаре, зная, что скорая помощь не поспеет, — вот, на что это похоже. — Чхве? Никогда в жизни он так быстро не блокировал телефон. — Чего такой нервный? — коллега подмигивает, нависая над плечом. — У тебя там гей-порно, что ли? Юнхо-самый-точный-диагноз, Юнхо-самый-острый-глаз-в-ординаторской. — Ха-ха. Конечно. А ты как думал? Сан — человек честный. Юнхо — тоже, и они расходятся, пожелав друг другу доброй ночи. Свет над головой непрестанно мигает, играя на нервах, и Сан клянется, что либо сожжет это место к чертовой бабушке, либо самолично испортит проводку, лишь бы ее заменили на новую.— — — — —
Сан замирает на пороге, отчего-то не решаясь зайти в комнату. Приветствие застывает на его губах. Вибрирующая темнота, в которой будто выше ста градусов по цельсию. Сану кажется, что он сгорит там мгновенно, но почему-то он все равно хочет сделать шаг в эту пропасть. В эту пропасть между широко разведенных рук. — С ума сойти, — Уен порывисто обнимает его. — Что ты там так долго делал? Ноги брил? Обнять Уена было все равно что упасть в бассейн с концентратом дофамина. Как тепло, как хорошо. Как страшно. Раньше их встречи были будто не всерьез. Так, случайность, курьез механизма какой-то детской игрушки. Музыкальная шкатулка вдруг ни с того ни с сего открылась, заблестела, прозвенела простенькую мажорную мелодию и снова замерла. Сан сам не понял, когда все успело измениться. — Работал, — на выдохе отвечает Сан. Уен отстраняется и оглядывает его с ног до головы. — Ты похож на тест Роршаха, — подмечает он. — В самом деле? И что ты в нем видишь? — Грустного одинокого человека, изнывающего от общения с идиотами, нудной работы и прочей несправедливости. Он нашел способ разнообразить свою жизнь и играет с пациентами, но ему все еще плохо. Теперь обнять его — все равно что лечь на металл стола для вскрытий в морге. Иногда Сану кажется, что Уен видит его насквозь. Это не пугает его, только еще больше интригует. О том, насколько истерично, дико бьется сердце в груди, Сан старается не думать. Об ознобе внутри тоже. Холодно-жарко, жарко-холодно, да когда же уже закончится это неправильно ледяное лето? — Не думаю, что все настолько ужасно, — он будто оправдывается. — Просто, скажем, поступает пациент с ярко выраженной позитивной симптоматикой, галлюцинациями, бредом, агрессивным поведением… — Ох, доктор, у вас был невероятно сложный день. Я дам вам кое-что, чтобы снять стресс, — перебивают губы, словно созданные для поцелуев. — Вот именно, — бормочет Сан и прижимается ртом к плечу Уена, вдыхая запах его кожи. Бережно удерживает за талию, будто подсознательно сомневаясь в способности держаться на ногах. — Чтобы снять стресс, такому можно дать нейролептик — аминазин, чаще галоперидол, или… Пальцы Уена прожигают след от ключицы до бедра. По его спине то и дело пробегает холодок предвкушения. — Мне бы тоже не помешало снятие стресса, — ворчит Уен, отстраняясь и пропуская его в комнату. — У меня кое-что есть, — Сан отвечает с таким пылом, будто готовился к этому моменту всю жизнь. — Надеюсь, ты не притащил с собой таблетки, — голос становится строгим, почти металлическим. — Работа должна оставаться работой! — Никаких таблеток. Только бутылку хорошего вина. — Это звучит гораздо лучше, — Уен улыбается. — Белое или красное? — Красное. — Хорошо. Я не люблю белое. “Ты уже говорил,” — обреченно думает Сан, выуживая из кармана фляжку. Протягивает парню и сдержанно касается непозволительно мягкой руки. Уен делает глоток. Его кадык дергается вверх-вниз, одновременно с сердцем Сана. — Что ж, доктор, мне нужно мнение эксперта, — он садится и похлопывает рукой по одеялу, приглашая Сана последовать его примеру. Сан подчиняется. — Слушаю. — Мне снятся огурцы, бананы, сигары, фаллосы. Что же это может значить? — он театрально хлопает черными ресницами, и Сан невольно касается ладонью его прелестного лица, светящегося матовой звездой. “Катастрофа, — думает он. — Ты никогда не знаешь, кого тебе предстоит полюбить. Если бы тебе сказали: “этот человек станет тебе дороже всего на свете”, ты бы покрутил пальцем у виска. Он? Вот он? Не смеши”. — Элементарно, — Сан усмехается в его губы и, не глядя, достает смазку из своего кармана. — Это все архетипы, символы шариковой ручки. Очевидно, что вы хотите написать очередную статью. Уен дует губы. — Я подумываю увольняться, — вздыхает он. — Журналистика — явно не мое. “Не твое,” — эхом думает Сан. Притягивает его к себе, кладет руку на макушку, пропускает сквозь пальцы пряди волос, сжимает и мягко тормошит. — Возможно, тебе стоит взять перерыв, — неопределенно говорит он. На самом деле перерыв Уена длится уже год. И Сан сыграл в этом не последнюю роль. — Тебе безумно идет белый, — говорит самый красивый голос на свете. — Но я же всегда в белом. — И всегда выглядишь как ебаная Белла Хадид, только еще краше и в больничном халате! Дай наконец взглянуть, что у тебя под ним. Под его взглядом Сан смущается, как нашкодивший мальчишка. Это уж точно не взгляд “я помогу тебе расслабиться”. Это взгляд “тебе нравятся мои пальцы? Хочешь знать, как глубоко я засуну их в себя после судорожной дрочки? Хочешь посмотреть? Хочешь, я раздвину перед тобой ноги? Хочешь залезть во все мои дырки так глубоко, как только влезешь?” Халат падает на пол. Неуместная белизна на грязно-серой поверхности. — Кстати, с днем рождения, док, — Уен закрывает глаза почти сразу же, как только их губы соприкасаются в поцелуе. — Откуда ты… — Все-то тебе расскажи, — смеется он. Они целуются долго — влажно и нежно. Сану хорошо. Ему приятны ладони, которые жадно сжимают его кожу, ему нравится, когда на него смотрят с обожанием, смешанным с желанием. Его внутренности будто сводит до мурашек приятной судорогой. — Еще, — тихо требует Уен. — Везде. Каждый миллиметр моего тела. Сан послушно выполняет его просьбу, скользя губами к ключицам и соскам, к низу живота и к бедрам. Его ладони на чужой груди, его расстегнутый ремень брянчит снизу. Тогда Сан медленно прижимается еще ближе, легко толкается бедрами вперед, и Уен приподнимается, льнет к мощному телу над ним, чутко подается вперед. — Этот год с тобой — лучший в моей жизни, — Сан так неожиданно и страстно произносит это, будто они снимаются в какой-то низкобюджетной пошлой мелодраме. Или, на худой конец, в старом фильме для взрослых из тех, что еле-еле найдешь в недрах интернета, по дороге занеся на свой компьютер штук пять разномастных вирусов. — Я знаю. Уен запрокидывает голову, выгибается, дышит прерывисто и сокровенно-трепетно. Расфокусировано глядит вдаль из-под опущенных ресниц. Сан сильнее впивается в его кожу, оставляя красные следы. Крепче. Крепче. Словно Уен – любимая игрушка, которую у него отбирают. И это тоже кажется картинкой из фильма. Слишком неуместно, чтобы быть реальностью. Слишком невероятно для сцены, разворачивающейся в стенах больницы. А ведь он все еще в больнице. Странное ощущение. Коридор и палаты. Койки и тумбочки. И лишь одна наблюдательная палата. Обычно здесь живут ребята в обострении. Эта палата находится дальше всего от выхода, тут зарешеченные окна, железные, панцирные койки с матрасами, обклеенными клеенкой, которая так противно липнет к голой коже. Еще тут есть санитарский пост на выходе. Санитары любят выпивать, смотреть телек и играть в карты. А еще они любят деньги, и Сан, конечно, дает им их вдоволь. Уен задержался в этой палате на целый год. Уен никогда не осознает этого, потому что Сан слишком хорошо знает, как лишать людей воспоминаний. Ощущение теплого чужого дыхания выбивает из груди явный, озвученный всхлип. Сан двигается всем телом, его мозг упивался возможностью забытья, отсутствия анализа и четкой фиксации по времени и обстоятельствам. Уен насаживается резче, и Сан томно стонет, удерживая его за бедра, несдержанно кусая мочку уха. Когда проходят тягучие спазмы мышц и волны разрядов по всему телу, Сан все еще сжимает расслабившееся тело. Порывисто, почти испуганно, словно верит, что отпустить его хоть на секунду — значит, потерять навсегда. Может, Сан и правда боится этого. Может, у него все-таки есть сердце, и он никогда не простит себя за то, что делает с Уеном, и за то, что делал еще с десятками других пациентов до него. Эксперименты над людьми, за которые его, по-хорошему, следовало бы отправить на электрический стул, но — хвала стенам специализированного типа с интенсивным наблюдением! — все, что происходит в их пределах, никогда их не покинет. “Я лишь искал того самого”, — думает Сан. Оправдание, достойное уже даже не фальшивой мелодрамы, а самой низкопробной мыльной оперы, реплики к которой за одну ночь писал безграмотный сценарист под дешевыми спидами. Уен медленно перекатывается на спину и ложится рядом. Его темные глаза странно мерцают, и чертовы больничные лампы снова моргают над головой. “Но ведь в итоге — нашел?” По телу проходит еще одна приятная волна дрожи.— — — — —
— А если психоз гипотетического пациента не пройдет быстро? — приглушенно спрашивает Уен. Он закуривает сигарету, принесенную Саном в еще одном бездонном кармане его халата. “Внутри больше, чем снаружи,” — так их остроумно описал один хирург, уверовавший, что он инопланетянин, спасающий Землю от вторжения опасных консервных банок на космических кораблях. [1] Мысли рассыпаются на атомы, но губы Сана заученно отвечают: — Больному дают большие дозы нейролептиков, чтобы подавить дофаминную деятельность в области, где и происходит психоз — в мезолимбической системе. — И что, это работает? — В правильных руках — конечно. — Я люблю твои руки, — безэмоционально говорит Уен, и выглядит донельзя болезненно. Сан не понимает, что случилось и почему он раньше не обратил на это внимание. На темные круги, истерически сжатый рот, глаза, переполненные острой болью. — Ты знаешь, где ты? Уен молчит. Почти не моргает. Будто ненароком умер и забыл предупредить об этом медперсонал. — Понимаю ли я, что нахожусь не в своем миленьком кабинете с черными шторами на окнах и крутым макбуком на столе? Понимаю ли я, что больше не пью каждое утро литровый айс-американо? Пожалуй, понимаю. Спокойная речь без обвинений и злости. Без обиды. Будто Уен сообщает, что на улице сегодня плюс восемнадцать по цельсию и ветрено. И снова никакого лета. — Помнишь нашу первую встречу? — спрашивает Уен. Они с Уеном познакомились довольно… довольно… Странно, наверное, не то слово. — Так, будто это было вчера. — Значит, помнишь, зачем я приходил. Сан заводит руки за голову, силясь не показывать, как они на самом деле трясутся. — Апатия, безынициативность, тревога, когнитивные нарушения, галлюцинации, бред, изменения эмоциональной сферы, — перечисляет он. — А еще? — А еще журналистское расследование возможных нарушений в содержании лиц с психическими расстройствами. Когда он впервые встретил Уена, то был безумно заинтересован этой смесью: больной человек, стремящийся помочь больным. Странный, безграничный потенциал. Ум, который напоминал сломанную головоломку, которую Сан пытался не то разрешить, не то доломать окончательно. Кисть. Плечо. Обнаженная лопатка. Татуировка “я не одинок и никогда не буду один”. Он столько раз слышал, при каких обстоятельствах она была набита, что без запинки рассказал бы это даже лет через пятьдесят, лежа смертном одре в окружении внуков. — Прости. Вечное "прости". Сколько раз он уже слышал эту речь? Сколько раз отвечал на нее одно и то же? Тело вжимается в койку в неосознанном порыве приблизиться. — Не стоило тебе давать мне свой телефон. Ты никогда не узнаешь, кому я успел отправить информацию о том, что здесь творится. О том, что ты, — Уен делает паузу, — здесь вытворяешь. Тогда Сан крадет дыхание из его легких. Их поцелуй — безудержный голод, нежность, льющаяся, как кровь из вен. — По крайней мере, — бормочет Сан, чувствуя себя почти счастливым, — благодаря этому в моей галерее есть твое фото. Он незаметно достает из кармана (“внутри больше, чем снаружи”) шприц. Тихо прикрывает дверь, когда Уен засыпает, не в силах сопротивляться лекарству. Когда Сан идет по еле освещенному коридору (и облезлый линолеум будто раскачивается у него под ногами), он не думает о своей карьере. Он даже не думает о звуках полицейских сирен. Он думает о робком жаре, теплящемся где-то глубоко в сердце, и о том, что это был самый прекрасный день рождения в его жизни. Еще он думает о том, что завтра Уен, возможно, снова все забудет. И тогда они смогут начать все сначала. — — — — — [1] Отсыл очка к моему любимому “Доктору кто”:) Всем в обязательном порядке добро пожаловать сюда: https://t.me/shtein_diary
