Дома

      Душащий запах крови ударяет в нос. Вещи пропитаны ей насквозь, но не своя — чужая. Тарталья еле ноги волочит и только потом боль резкая в животе настигает. А нет, может быть часть крови, всё же, его.       Рукой бок зажимает и тяжело вздыхает. На улице было холодно, хлопьями падал первый снег, покрывая тонкой шалью промёрзшую землю.       Самое обидное — куртку порвали, любимая была. И совсем недавно подаренная кое-кем.       Мысль об этом ком-то сейчас заставила улыбнуться, превозмогая боль. А он сейчас дома сидит, наверняка, уткнувшись в экран ноутбука, работая или играя во что-то.       От мысли о нём становится тепло, как если бы прямо сейчас солнце летнее загорелось и палило всеми сорока.       Или, будто, наступала снова весна.       Та самая весна, четыре года назад, только-только вступившая в свои права. Снег ещё лежал тут и там дождь лил, как из ведра.       Тарталья, совсем молодой и зелёный, а как водится, молодые юноши слишком самоуверенные, им кажется, что горы по плечо и море по колено, что он — главный вершитель собственной судьбы и, может быть, даже чужих. Кровь бурлила в жилах и хотелось приключений, движения, бурной юности! А если чем и руководствовался, то только адреналином, похуизмом и оружием — единственный и универсальный план.       Тарталья рос не в самом лучшем районе и сколько себя помнил всегда драться умел, а в кармане нож носил. Там если дерешься хорошо, то считай, что уроки жизни прошел и получать будешь меньше, а если нет, то надейся, что ноги достаточно быстрые. Старше стал — его уже не бил никто, конечно, — боялись и уважали, но больше просто боялись.       И вот, однажды, как гром среди ясного неба, перед ним предстала она: статная женщина, лет тридцати, на шпильках длиннющих, не понятно только, как ходит на них, а ходит, на самом деле, грациозно и степенно, чеканя каждый шаг по кафелю и ноги такие длинные; волосы накручены и щедро фиксатором забрызганы; стрелки ровнющие и бритвенно острые, словно она и ими вполне может всадить в бочину.       Она курила, вытягивая свои пухлые, алые губы в трубочку вокруг гагатового мундштука, придерживая его пальчиками в белых перчатках и смотрела на Тарталью из-под пышных ресниц утомлённым взглядом.       Он, как дурак, сидел на полу, прямо у её ног, на заднице, взъерошенный и в порванной, теперь уже, футболке.       Взгляд её сделался насмешливым, да так противно стало Тарталье, аж зубы заскрежетали. Смотрели на него с полным пренебрежением.       — Кое-кто просил меня прийти за тобой. — Восторга в голосе было мало, и он был слегка хрипловатым, но достаточно глубоким, чтобы притягивать к себе всё внимание.       Эффектная, но ужасная стерва — это Тарталья уже позже понял, когда работать с ней стал, — с такой ни один нормальный мужчина не сладит, а она всё своими ровными ногами чеканила шаг и даже не обернулась напоследок, а ведь именно по её вине он в таком плачевном виде пребывал.       С тех пор Тарталья стал работать наёмником. И ему нравилась эта работа: есть возможности силами помериться, помахать руками — это он любил куда больше, чем за оружие хвататься, а бонусом неплохой гонорар! Младшим подарки, матери с отцом вера в сына (во всяком случае до тех пор, пока они не знают, кем он работает). Единственное — работать нужно тихо и без следов. А тихо Тарталья не умел. Умел только остервенело, громко, как битое стекло, ужасающе кроваво, так, что кровь в жилах стыла даже у опытных работников, которые за жизнь дерьма перевидали.       А до чего же покрасоваться любил? Кривился в широкой, зубастой улыбке, обнажая клыки, стоило только учуять интересное дельце и непременно, чтобы драться нужно было; и непременно, чтобы людей побольше.       Без ран не обходилось. Частенько он возвращался домой под утро, с трудом вставлял ключ в замочную скважину, костерил дверь, пока пытался прокрутить и припадал к ней же, скатываясь на пол, бессильно выдыхая. Зализывая потом раны в ванной. Очень неряшливо и торопливо с извечным девизом «и так сойдёт, не сдохну, а помру — одним придурком меньше будет».       Итак, плавно подходя к уже припоминаемой весне. День тогда выдался паршивым. Тарталья, ужасно уверенный в себе и вооружённый лишь одним пистолетом, не слушая выкриков Синьоры — той самой напомаженной красавицы с гагатовым мундштуком — рванул, что есть мочи и как остервенелый стрелял без разбора в кого придётся. А в руках новенький Glock 17 и в крови бутылка просекко, не для храбрости — для настроения.       Боль где-то под рёбрами оглушила и привела в чувства. Совсем не заметил в пылу, как со спины прилетело, впечатались в него хорошо, нож почти по рукоять вогнали в кожу.       Истекающего кровью его оставили там, у парадной казино. Синьора и её «прихвостни в чёрном» — так Тарталья называл её команду холопов, что в раболепие перед ней растекались, ради повышения, но становились лишь расходным биоматериалом, чтобы собственную шкурку прикрыть. Ходили всегда в чёрных, выглаженных костюмчиках и в очках солнцезащитных, от того и название. А намуштрованы были, как собаки и каждого приказа безоговорочно слушались.       Выполнили задание и укатили на машине. Тарталья только сплюнул кровь и прикрыл глаза.       — Дура. — Сквозь зубы процедил он. — Стерва.       Дождик лил, как из ведра. По носу щелкал и рыжим волосам, что облепили лицо. Одежда вымокла и только ручейки крови стекали по предплечьям к ладоням. Казалось, вот так он и закончит свою короткую и яркую жизнь. И не то чтобы исход неожиданный, он думал о подобном, не раз размышлял, но предполагал, что закончит не так скоро.       Вдруг дождь перестал струйками надоедливо катиться по лицу, но всё также барабанил где-то над ухом.       Лениво открывая глаза сощурился, пытаясь сосредоточиться на фигуре, но всё плыло. Короткие иссиня-чёрные волосы и голосок мерзковатый. Равнодушный такой, от которого холоднее сделалось и рана больше засаднила.       — Грузите этого придурка.       Тарталья проснулся в больнице и видел перед собой эти иссиня-чёрные волосы.       

***

      Ноги сами привели к нужному двору, поднялся на этаж и вошел без стука — своим ключом открывает. Стягивает ботинки нога об ногу и тихонечко крадётся в ванную.       Одежду торопливо выкидывает в корзину, хотя проще было сжечь. Может чуть позже. Наскоро принимает душ — иначе его погонят. Стоило бы думать о другом сейчас, но о ране не думается - не смертельная и ладно. Кровь, разве что, запеклась уже и футболку с трудом отлепил.       Шипит от боли, глаза закатывает и матерится себе под нос. Обрабатывает тоже наспех и на цыпочках пробирается в глубины квартиры, туда, где хотел оказаться весь день.       Он тогда понял кое-что, той самой весной, а может просто всю спесь из него вышибло, или сотрясение всё же случилось - не понятно. Но он тогда подумал, что рисковать собой, возможно и необязательно. Возможно есть причина вернуться в квартиру, если его там будут ждать; есть смысл следить за своим здоровьем, перебрать аптечку и закинуть туда что-то кроме антисептика и аспирина, если кто-то будет беспокоиться о нём (хотя до поры до времени на него снисходительно не обращали внимания, ровным счётом совсем никак, но Тарталья настойчивый. С детства такой. И теперь он видит, как в глазах чужих молнии искрятся и как губы закусываются от злости и волнения). Теперь есть смысл и самому спешить домой, чтобы скорее окунуться в лёгкий лавандовый запах, источаемый телом — гели и шампуни какие-то, на полке что-то стояло, этого чего-то было запредельно много и проще было прямо на Скарамучче наслаждаться ароматом — усаживаться подле дивана на полу, только чтобы рука зарылась в волосы и на манер расчёски проводила пальчиками.       Тише работать он не стал и болячек не поубавилось, зато старался вернуться более-менее целым! И самому захотелось возвращаться!       Подбородок на плечо укладывал и носом зарывался в шею, вдыхал жадно и долго, а руками, неуёмными, залез под руки и крепко обнял.       Между ними только спинка дивана.       — Скарамучча. — Тянет Тарталья, ощущая приятный аромат лаванды. — Ты представляешь, я в подъезде котёнка в коробке увидел. Рыженький такой.       Скарамучча в первую встречу показался заносчивым, саркастичная заноза. Уж больно такому хотелось язык прикусить. Собственными зубами, впечатать в себя и проверить на прочность.       И в Тарталье взыграл спортивный интерес, что-то сродни «побороть», как поборол любого другого соперника в пылу драки, но тут немного иначе. Словно бы, завоевать и снять флажок в качестве трофея.       И флажок сняли. С Тартальи, правда, и у лица покрутили, язык показав свой острый.       Тарталья по уши погряз в этом. А он ненасытный. Всегда таким был: если вгрызался, то с силой и до костей плоть сдирал, если любил, то с жаром.       Нравилось ему быть в этом и по самые уши, по самую рыжую макушку. Лишь бы ладони всегда холодные на щеках и утыкаться в них носом, водить по линиям судьбы и надеяться, что его имя выгравировано на них, хотя в судьбу и не верит.       И всегда было мало. Любого Скарамуччи мало: злого, метающего молнии, своеобразно заботящегося, носящегося с аптечкой в руках и причитающего.       — И что ты мне предлагаешь?       Скарамучча даже не смотрит на него — одной рукой что-то вводит, стуча по клавиатуре, а второй по волосам и ерошит их.       — Давай заберем. Хорошенький.       — Грязный и с улицы.       — Я тоже.       Тарталья не унимался, но больше шутливо стоял на своём.       — Тогда я поставлю для тебя коробочку рядом с ним, любимый. От холодильника подойдёт?       Кровь закипела. Скарамучча так редко называл его какими-то ласковыми прозвищами, да ещё как величал! Любимый! Обычно его ласки хватало только на «придурок» или «чепушилочка» - с его уст это уже как блажь звучало - он скорее кривился от бесконечного желания Тартальи называть его по-всякому.       — Мур, — затянул Тарталья.       — Ну тащи.       Согласился. Тарталья прыснул со смеха и зашипел следом. Больно, блин.       — Что там у тебя?       Теперь Скарамучча посмотрел на него и глаза вытаращил. Большие такие, вроде как тёмно-синие, похожи на океан в непогожий день, когда буря вот-вот и может быть даже цунами.       И в это цунами бы с головой, чтобы захлебнуться.       — И не обработал толково? Сдохнешь — я тебе даже на гвоздику тратиться не буду.       Он нёс аптечку, говорил напускным безразличным тоном, но Тарталья знал — напуган, переживает. О нём беспокоится.       Обрабатывает рану, она щиплет, и Тарталья просит подуть, поцеловать, погладить по голове, но получает только щелбан в лоб. И потом поцелуй в нос.       А потом сам крадёт ещё один в губы и ключицы целует, и пальцы расцеловывает.       Съел бы, чтобы всегда быть с ним. Чтобы всегда быть, как дома, но тогда не к кому будет возвращаться. Пожалуй, этого не хотелось.       Совсем не.       А вот если бы до старости и только с ним одним и может быть у них вышло бы, как в сопливых книжках, чтобы с искоркой и задором, и всегда рука об руку. И даже если не созданы они для такого — хотелось жутко. Даже если такое не про них — только он и никого другого. Взрывной и язвительный, как разъярённый ток и с поцелуями невероятными, такими, что космос перед глазами блестит, как на ладони. Космоса не надо — вся вселенная перед ним.       Дома лучше всего на свете.       Дома лучше, если с ним.