всего лишь сон

Поеживаясь, Сережа пытается заснуть натягивая плед выше подбородка – окно приоткрыто совсем чуть-чуть, но на улице далеко не май, и промозглая прохлада так и норовит забраться в каждую клеточку тела. Спать в таком состоянии решительно не получается, но либо пытаться, либо снова полагаться на кофе (то, что он не помогает проснуться, парень понял ещё на первом курсе) и весь день провести как разбитое корыто. Сон приходит к нему неожиданно, гранитной плитой придавливая веки и накрывая все тело мерзкой липкостью. Говорят же, что холод в комнате может спровоцировать кошмары, но этот оказывается лучшим. Лучшим из худших и наоборот, ведь в этом сне Сережа снова видит Олега. Живого и невредимого, такого, каким он запомнил его и до сих пор бережно хранил в памяти: надёжного, искреннего, улыбающегося, но, к сожалению, не Разумовскому. Они стоят у трамвайной остановки, на самом краю большого трамвайного кольца, и будто боятся посмотреть в глаза друг другу. Между ними ещё один человек, командующий Волкову что-то делать, вот только Олег не двигается с места. С его губ медленно исчезает усмешка, он задумчиво смотрит в глубь сумрачной улицы, а у Серёжи в голове, как на повторе, крутится бесконечное "Посмотри на меня. Поговори со мной", и взгляд прикован к чужому лицу, одновременно до боли родному и теперь такому далекому. Это потом, когда цепкий сон отпустит парня, он с тоской проклянет свое сознание с десяток раз. Сейчас же, в этой пленительной дымке, для него не существует больше никого и ничего, кроме Олега, поворачивающего голову в его сторону с тяжёлым вздохом. Словно он тоже не решается, как и зависший в пространстве Сережа, для которого вся жизнь сократилась до этой бесконечной точки в пространстве и времени. Как из-под корки льда, Олег медленно раскрывает свои объятия именно для него – для Разумовского, ни для кого иного, и Сережа, едва не спотыкаясь, падает в них с головой, надеясь снова ощутить тепло родного человека рядом. Говорят, что плакать во сне – хорошая примета, вот только для парня эти слезы не считаются за благо или облегчение. Он цепляется тонкими пальцами за одежду на чужой спине, пытается вобрать в себя больше, но тут же проваливается. В свою серую промозглую реальность, в которой нет ни трамвайной остановки, ни тепла, ни самого Олега. Есть только он: одинокий, липкий от холодного пота, с заходящимся сердцем под рёбрами. С бездонной пустотой в глазах и безмолвно открывающимся ртом, пока он тщетно пытается восстановить дыхание. Почему сейчас? Почему не тогда, когда Сергей сам для себя решил, что уже все пережил и все снова в порядке? Уйти с головой в работу казалось лучшим решением, тем более, таким способным по-настоящему отвлечь, но вот он снова здесь, снова задыхается от накатывающих воспоминаний и чувствует, как вся выстроенная им же защита от тяжёлого прошлого рушится буквально на глазах. Решение "всю оставшуюся ночь не спать" становится для Разумовского финишной прямой на пути к определённо поганому дню, который ожидает его уже сегодня: голова беспощадно раскалывается, хочется лечь и снова попробовать закрыть глаза, но это худший из всех возможных исходов сегодняшней ночи. Вдруг он снова увидит что-то такое во сне, с чем не сможет справиться? Обычно ночные видения его не трогают, даже рядовые кошмары, но этот конкретный вид снов разбивает и без того хрупкое равновесие в его голове. На этот раз Серёже снится его комната в общежитии: какое-то чаепитие у окна, разговоры ни о чем, и тёплые сумерки – на горизонте плывёт розовое марево, смешанное с оранжевыми пятнами закатного неба. Сколько бы ни вдумывался, лиц тех людей он не вспомнил бы даже по редким архивным фото, зато стук в дверь эхом отдаётся в ушах. Приоткрывая её, тонкую, как фанеру, Разумовский мгновенно захлопывает её, стоит увидеть сидящего на полу, совсем рядом с комнатой, Олега. Нет, нет, если он сейчас его впустит, больше ничего не получится остановить. Это станет началом конца, не иначе. Секунда, две – он не знает, сколько мнется на пороге, но ладонь, будто по своему желанию, нажимает на ручку двери, впуская в комнату все такого же, совсем как живого, Олега. Больше здесь никого не остаётся. Ни людей, поднимавших чашки с чаем в воздух, ни самого духа их присутствия. Теперь в поле зрения Серёжи есть только садящийся на край кровати Олег, не сводящий с него пристального взгляда. Все в нем, до мельчайших подробностей, так и кричит о том, что это не подделка, не какой-то вымышленный образ – Сережа, чуть сгорбившись, садится рядом и смотрит на свои же колени, не решаясь заговорить первым снова. – Почему ты не позвонил? – голос родной мягкостью обволакивает парня, и Разумовский вскидывает голову, с неподдельным удивлением глядя на плод своего воображения. – Я боялся, – искренние слова сами срываются с губ, ещё больше удивляя самого Серёжу. – Боялся, что не подберу слов, и все будет... – Как раньше? – ухмылка не кажется злой. Словно Олег впервые досконально его понимает, словно чувствует, как неспокойно на душе у Серёжи, и не стремится загнуть какую-то свою линию правды. Теперь вместо слов из груди рвётся чистый и тихий смех, и парень кивает. Любое использование слов, аккуратное или не очень, в большинстве своём заканчивалось для него колоссальным провалом, и разговоры с Олегом не были исключением. Но сейчас все кажется глупостью. Несусветной чушью, мелочью, на которую не стоит даже обращать внимания. Олег сам притягивает парня в свои объятия, и Сережа чувствует, как расслабляется каждой клеточкой своего тела. Как дышит полной грудью и не может надышаться, ведь все снова хорошо. Как раньше, как когда-то было тепло, уютно и спокойно именно в этих руках, которые стали ключом ко всему. – Собирайся, – голос Олега звучит хрипло где-то над ухом, и Серёже не надо повторять дважды. Не надо даже уточнять, зачем и куда, он пойдёт за Волковым хоть на край света, только бы снова чувствовать себя целым. Как он ошибался, ведь настоящим началом конца становятся эти сборы, которые возвращают Разумовского с небес на землю, когда он по канонам всех подобных снов начинает путаться едва ли не в собственных ногах. Сюжет сна, как песок, утекает сквозь пальцы, и выбрасывает Сергея в серое предрассветное утро в его питерском офисе. По щекам струятся горячие слезы – единственное, что хотя бы как-то может согреть его сейчас, продрогшего и дрожащего, обнимающего самого себя за плечи. Никогда в жизни он не поддавался искушению эмоций, какими бы болезненными ни были его кошмары, а сейчас ему просто не хватает сил остановиться. Цепляясь за свои плечи, Сережа в исступлении повторяет самому себе, что это лишь сон, это лишь очередной кошмар на почве его переработок, но голову ведь так просто не обманешь. Единственное, что удаётся закрепить в мыслях, как саднящий крючок, что так хорошо, как в этих дурацких снах, уже больше никогда не будет. В этом он, почему-то, чересчур уверен.