Просто подари

"Просто подари мне один только взгляд И волшебный свой поцелуй подари И я сразу сказочно стану богат Богаче, чем все принцы и все короли..."

      — Господин, ваш ужин готов. Подать его в кабинет?              Дилюк вздрогнул. Он настолько закопался в учётные бумаги, что не слышал голоса Аделинды, пока она осторожно не положила руку ему на плечо.              Он сидел в погребе, согнувшись в три погибели, о чем уже давно ныла спина, и перепроверял бочки и бутылки. Последняя ревизия выявила странные цифры — вина и сидра почему-то оказалось куда больше произведённого — поэтому он с самого утра ползал на коленях по холодному земляному полу, выискивая лишнее и думая, откуда оно вообще могло взяться. Он бы понял, если бы случилось наоборот — тот же Кэйа любил прихватить себе вина на вечер; бутылки бились; бочки иногда трескались. Но как его могло оказаться больше?              Потом, правда, он вспомнил, кто их архонт — и вопрос был снят. Тому сталось бы своей магией наколдовать себе сидра. Или одуванчикового вина.              Ангельская доля, да?..              Аделинда стояла рядом с ним, ожидая ответа. Дилюк поднялся, разминая затёкшие колени, и кивнул ей.              — Да, будь так добра.              До этого следовало хотя бы сполоснуться. Он чувствовал себя уставшим, грязным и до ужаса голодным — сколько времени он здесь провёл?              Кабинет: острые грани полок и стола, дорогие подарки от благодарных клиентов, стопки бумаг, договоров и книг, уродливые пресс папье в углу, странный цветок, который то умирал, несмотря на все старания горничных, то воскресал вновь и давал новые стрелки. Обычно Дилюк не любил ужинать здесь: атмосфера давила, прибивала к ореховым доскам пола, но сегодня на столе лежало ещё столько неразобранных документов и писем, что Дилюк решил поработать за едой.              А ещё — в кабинет работники пока не занесли тот ужас, что был рассредоточен уже по всему особняку, кроме холла и библиотеки.              Яблоки.              Наступил сентябрь — моросящие дожди вперемешку со слабым теплом вдруг сменились нежданным бабьим летом. Солнце жгло его кожу крапивой, в воздухе летали едва различимые паутинки, а фруктовые деревья — что плодородные, но беззаботные матери — решили скинуть с себя бремя своих чад. Если с грушами все было легко: их собирали в ящики и оставляли в сарай на дозревание, то что делать с яблонями, плоды которых заполонили дорожки, тропинки, крыши и даже озеро, было решительно непонятно. Три раза в день работники собирали их, складывали в телеги, увозили на склад, чтобы потом из них получился вкуснейший игристый сидр. Но это не спасало. Их становилось все больше и больше, а горячее, жестокое солнце грело их наливные бока. На запах слетелись осы и бабочки, а сам аромат — кисло-сладкий, с ноткой земли и спирта, пропитал все виноградники и поместье. Он пьянил хуже любого алкоголя, и Дилюк понял, что эту битву он проигрывает всухую.              Правильно говорили старики: когда урожая нет — это одна беда, а когда его много — это две беды и одна катастрофа. Когда склад и бочки закончились, яблоки стали собирать в ящики и сначала убирать в погреб, потом — в сараи. Вскоре настал черёд и самого особняка. Они были везде: даже в его спальне под кроватью стояло несколько низких ящичков.              И надо было что-то с этим делать.              «Они ведь могут пропасть!» — ахала Аделинда, с горечью смотря на темные пятна по налитым яблочным бокам.              Поэтому всей винокурней и теми, кто не успел убежать, они спасали яблоки. С утра Дилюка на столе ждали яблочные оладьи, овсянка с ними же и кофе (иной раз он с подозрением делал глоток, опасаясь и там различить знакомый вкус), на обед крем-суп и запечённый поросёнок, морс и желе, на ужин — отбивная, пирог, суфле и сок.              Дилюк был уверен, что от яблок скоро придётся спасать его самого.              Несколько телег он отправил в лагерь, что ютился у Драконьего хребта. Тамошним искателям приключений и учёным не помешали бы витамины. Какую-то часть отнёс в Вольфендом и строго наказал Рейзору, что они нужны для молодого организма. Но яблоки все не кончались.              В один поздний, внезапно холодный и зябкий вечер Дилюк, собираясь на своё ночное патрулирование, сам не понимая зачем это делает, подвинул к себе ящики и отобрал самые красивые, вкусные и крупные плоды. Ярко-красные, с мякотью цвета топленого молока. Аккуратно сложил их в небольшую сумку и взял с собой.              В городе было тихо. «Доля ангелов» уже закрылась, а холодная ночь и густая темнота сентября, которую тщетно пытались разрезать своим светом фонари, не прельщала романтиков на ночные прогулки.              Дилюк легко, беззвучно прыгал по крышам, не вспугивая даже птиц, чёрной тенью скользил по улочкам. Не имея сегодня никакого четко обозначенного маршрута, он петлял по Мондштадту, доверяясь сердцу. Когда дорога привела его к знакомому дому с вьющимся по стене хмелем, на котором уже золотели крупные шишки, он остановился. Свет внутри не горел, хозяева на первом этаже — милая старая супружеская пара, что недавно заказала на свою годовщину особого вина — давно спала. Дилюк поднял голову. Балконная дверь второго была открыта нараспашку, но и там все тонуло в ночной темноте.              Тихо спрыгнув на маленький балкончик, Дилюк замер и прислушался к тишине комнаты. Ветер невесомо трепал полупрозрачный тюль, где-то в небе вскрикнула и затихла птица.              Может быть, Кэйи и не было дома. Он мог уйти на патруль за город, остаться разбирать бумажки в ордене, ночевать где-то еще — эта мысль неожиданно больно резанула по сердцу, заставив прикусить губу. Может быть, он был и дома. Мирно спал, завернувшись в одеяло как в кокон, совсем близко, в нескольких шагах, сделать которые было труднее всего в жизни.              Дилюк тихо, стараясь не потревожить беззвучность ночи, снял сумку. Аккуратно поставил ее к оградке балкона. Осмотрелся.              Уходить отчего-то не хотелось — он будто бы подспудно ждал, что Кэйа сейчас высунет встрёпанную голову, изогнёт брови, не удивляясь полуночному гостю и предложит чашку чая для него и чего покрепче для себя.              Минуты текли песчинками из повреждённых часов, звезды мигали в вышине, луна — большая и желтая, похожая на яичный желток, освещала дороги и крыши. Ничего не происходило.              Дилюк прикрыл дверь: она поддалась без скрипа. Ночь была холодной и квартира, должно быть, вся выстудилась от влажного воздуха. Даже обладатели крио Глаза Бога должны спать в тепле. Полил из игрушечной маленькой леечки цветы в кашпо: земля там была сухая и комковатая.              Понимая, что ожидание чего-то напрасно, ещё раз взглянул на балконную дверь, ловя своё отражение в стекле, и спрыгнул вниз.              Летом в это время небо уже светлело, серебрилось перьями облаков. Осень же гуашью сокрыла весь город в темноте.              В молчании мира Дилюк дошёл до ворот, где спали, обхватив себя руками, рыцари, и выскользнул прочь.              К нему подлетело несколько светляков. Уставшие, они присели на плащ и сложили крылышки. Всю долгую дорогу до винокурни, до бледного, туманно-вишневого рассвета, маленькие огоньки, как звезды, дремали на его плечах.              В вечер этого же дня была назначена смена в «Доле ангелов». Была среда, середина недели, и посетители не вызывали никаких проблем. За окном моросил слабый, мелкий дождь, расползалась сизая дымка. Кэйа зашёл в таверну таким же туманом — тихий, сосредоточенный. Его взгляд наткнулся на Дилюка и тут же немного посветлел — так светлеет ручей под солнечными лучами. Или это были всего лишь отблески свечей, Дилюк не мог сказать точно. Надеяться он тоже не мог.              Кэйа сел за барную стойку, мазнул по воздуху рукой. Дилюк налил в бокал красного вина и подал ему. И без того тихие разговоры в таверне приглушились, отошли куда-то на второй план. Кэйа выглядел необычно серьезным: ни следа привычной улыбки или ужимок. Он быстро опорожнил бокал, вздохнул и снова искоса посмотрел на Дилюка.              Ему показалось, что по всей таверне пробежал стылый мороз. Даже Шестипалый Хосе покинул своё место около входа и перебрался поближе к столикам, оставив их в одиночестве.              Кэйа крутил в руке пустой бокал, его стеклянные стенки заледенели, покрылись витиеватыми узорами инея. Дилюк внутри себя приготовился: эта внезапная серьезность, молчание и холод значили одно: что-то произошло.              Он уже сам был готов подать голос, но Кэйа его опередил:              — Я получил твое послание. За цветы, кстати, спасибо, все время забываю их поливать. Что случилось?              Дилюк непонимающе нахмурился.              — У меня?              — Заметил что-то подозрительное? Или дежурные рыцари все-таки обратили внимание на твои ночные похождения? Или, — Кэйа даже расправил плечи, будто готовый сорваться тотчас же, как услышит о проблеме, — на винокурне какая беда?              — Чт… Все в порядке. Почему должно было что-то случиться?              — Яблоки, Дилюк, яблоки. Не просто же так ты их оставил. Но уж прости, я знаю многие шифры и язык цветов, но тут ничего не понял. В следующий раз лучше просто напиши письмо, как и обычно.              Кэйа чуть расслабился, но все равно выглядел напряженно. Он вглядывался в Дилюка, ища в нем отгадки. Сам же Дилюк неожиданно разозлился. В первую очередь на себя: знал же, что не стоило их тащить. Немного на Кэйю: ну почему он такой мнительный? Потом на то, во что превратились их отношения. Если раньше маленькие подарки — будь то лишний кусок любимого торта, красивый камешек, едва спелые ягоды клубники, давно искомая книга — оставлялись на прикроватной тумбочке или прятались в шкафчике казарм, ничего не требуя взамен, ничего особо не знача, всего лишь желание сделать другому приятно, то теперь они оба не верили в то, что другой может сделать что-то просто так.              Зайти на винокурню, услышав от рыцарей о том, что Полуночный герой сражался с тремя митачурлами и, кажется, поранился. Занести несколько тюбиков обеззараживающей мази — что ты, что ты, господин, я ни на что не намекаю, просто оттягивает карман…              Караулить в сквере около Ордо, вылавливая в искрах доспехов знакомую макушку, чтобы отдать бухгалтерию теневого торговца.              Назначать ночные патрули так, чтобы они точно не пересеклись с фигурой в темном плаще.              Медитировать над давно устоявшейся рецептурой вина, стараясь придумать что-то другое, что-то, что понравилось бы одному конкретному человеку. Смешивать новые коктейли, вводить в меню закуски, зная, что для кого-то это будет ужином.              Они разучились дарить друг другу что-то просто так, не выискивая в этом двойное дно.              Дилюк замер.              Как же они могли это сотворить.              Кэйа сидел, все ещё всматриваясь в его лицо, поэтому пришлось закусить щеку до крови, чтобы спрятать крик, что рвался наружу.              Было слишком поздно пытаться восстановить из пепла то теплое, безмятежное, что было когда-то. Но, по крайней мере, зола могла послужить удобрением для чего-то нового.              — Это действительно просто яблоки, — неожиданно хриплым голосом сказал он, — в этом году их очень много. Я подумал о тебе и поэтому принес. Если они не нужны, то давай я заберу. Могу зайти, как закрою таверну.              Взгляд Кэйи стал тонким и ломким — словно трещинки на льду, что сковывает лужи поутру. Мороз и стылость пропала, будто их и не было. Он поставил бокал на стойку и, не глядя на него, тихо проговорил.              — Ты подумал обо мне… и принес мне яблоки?              Хотелось поймать его взгляд, посмотреть, что он прячет. Дилюк не мог разобрать его тон: он был мягок и, наверное, почти нежен, но за ним всегда могла крыться очередная издевка. Винный магнат, самый богатый человек в Мондштадте, а принёс какие-то яблоки, вот умора.              — Я зайду и заберу их, — уже тверже сказал Дилюк, — Прости за неудобства.              Кэйа вскинулся, ожег нахмуренными бровями и прищуренным глазом, в котором таилось васильковое поле.              — Что?! Нет! Это мои яблоки! Ты сам мне их дал! Принёс! Подарил! Это мое!              Он вскочил с табурета и быстро пошёл к выходу, будто Дилюк прямо сейчас побежит в его квартиру и отберет их.              Все это напомнило их детские склоки над последним куском пирога. Надо было укусить или хотя бы обслюнявить его первым, чтобы заветное лакомство ушло в законные руки. Потом, правда, они все равно по-честному делили его напополам.              Уже открыв дверь, Кэйа обернулся и махнул ему на прощание. Это было удивительно: он ушёл из таверны до закрытия и выпив всего бокал. Неужто действительно пошел домой? К яблокам. От этой мысли захотелось рассмеяться, но Дилюк подавил в себе это желание.              Надо будет принести один мешок и Венти — тот, кажется, тоже был поклонником этих фруктов.                     Однажды таинственный шёпот зовёт его в тёмный переулок, где свет фонарей загораживают ветвистые кроны кедров. Из тьмы призывно высовывается рука в знакомой перчатке и двигает пальцами.              У Дилюка раскалывалась голова, поэтому он лишь спросил:              —…что ты делаешь?              — Привлекаю твое внимание, конечно! — фыркнула тьма, — Иди сюда, пока никто не увидел!              Кэйа сидел на ящике, болтая ногами. Когда Дилюк подошёл ближе, он достал из-за спины что-то, завёрнутое в плотную ткань. Оно одуряюще пахло тестом и специями, Дилюк сглотнул: с самого раннего утра он успел перехватить только чашку кофе.              — Что это?              — Пирог! С курицей и грибами. И приправами из Сумеру, так что должно быть пряно. Он уже нарезан, пробуй.              Глаза наконец-то привыкли к темноте, и Дилюк смог развернуть ткань и взять кусок. Он был ещё тёплым — и очень-очень вкусным.              — Не знал, что Сара готовит и такое, — сказал он, подавив желание сразу же взять ещё.              Кэйа обиженно фыркнул.              — А это и не из «Хорошего охотника». Я сам его сделал. Или что, из моих рук уже и пирог не примешь?              Это было знакомо. Смущаясь, Кэйа всегда предпочитал защите нападение. Дилюк просто взял ещё два кусочка, один из них протянув ему. В темноте их пальцы соприкоснулись.              Он и не знал, как, оказывается, скучал по мягкости и прохладе чужой кожи. Рядом с ним Кэйа едва слышно сбился с дыхания.              — Очень вкусно.              — А то. Наверное, во мне всегда таился гений кулинарии! С вином, кстати, было бы ещё лучше, жаль, что ты не сможешь это оценить.              — Мне и так нормально. Спасибо.              Кэйа улыбнулся — в тенях было сложно увидеть изменения на чужом лице, но Дилюку и не нужно было видеть. Он чувствовал это.              — Возьми с собой. Как раз доешь, пока доберёшься до винокурни. А форму я потом заберу в таверне. Спокойной ночи.                     Это перерастает в привычку. Или соревнование. Придумать, что подарить: баночку варенья из волчьих крюков, букет сесилий, семена цветов, которые почти не нужно поливать, кимоно из шелка и цветов наку, заказанное когда-то давно по каталогу из Инадзумы, пакетик травяного чая, венчики туманников. Кэйа не отстаёт: метательные кинжалы высокого качества (это вот так он не одобряет Полуночного героя, ага), кофейные зёрна из Сумеру, странные орешки, пропитанные ванилью, что открываются специальным ключиком, зелья для полировки меча, деревянный зяблик— он занимает почетное место у Дилюка на столе. Он даже не чувствует вины, убирая оттуда другие пресс-папье. Самое веселое в этой затее — передать подарок так, чтобы никто другой не заметил. Дилюк оставляет их на балконе, с тихой, непонятной радостью видит, что к кашпо прибавилось ещё одно, и там, во влажной земле уже пробиваются первые ростки; Кэйа — прячет в подсобке таверны, вкладывает в ладони, отдавая мору за заказ.              Однажды Кэйа приходит на винокурню. Ранний вечер ложится на убранные поля туманом, золотится листва берёз на склоне. Дилюк ведёт его в кабинет, подмечая сверток в руках. Внутри ещё один деревянный зяблик, который сразу же присоединяется к первому. Кэйа изумлённо хмыкает и кивает головой на несколько бутылок, что притаились у окна:              — Буду не против уйти со одной из них.              — Это же виноградный сок.              — Я знаю.              — Ты ненавидишь его. И не будешь его пить.              — Не буду, — соглашается Кэйа, — я буду его хранить.              Дилюк непонимающе поднимает брови.              — Зачем?              — Затем, — отвечает Кэйа, улыбается, но радости в этой улыбке нет, одна лишь печаль, — ты собрал ягоды своими руками, сам выжал и выдержал этот сок. Можно даже сказать, что тебя в этой бутылке куда больше, чем всего остального. Понимаешь?              — Нет, — говорит Дилюк. Он и в правду не понимает, — давай лучше я принесу вина из нового урожая. По крайней мере, его ты сможешь оценить по достоинству.              Кэйа издаёт очередной смешок и вдруг — падает, как подкошенный. Кладёт голову на его колени, берет безвольные от шока руки — и тычется в них лицом.              — Вот видишь, ты никогда не давал мне этого, — горько шепчет Кэйа. Слова пробежали по оголенной коже шеи, спустились по ключице прямо к рёбрам, где уже неуемно билось сердце. — Когда ты ушёл, я не взял из дома ничего. И потом долго корил себя за это: у меня не осталось ни одной вещи, что была подарена тобой. Мне казалось, будто бы «нас» вообще не существовало. Это было нечестно, Дилюк, так нечестно. Даже сейчас ты даёшь мне все, что угодно кроме…              — Кроме? — единственное это слово дерёт горло хуже огненной воды. Получается лишь сползти с кресла на пол, оказаться наравне, поймать печальный взгляд, оказаться пригвожденным к месту шипом, что таился в сиреневом небе с одинокой звездой. Кэйа будто бы осознаёт это, и прикрывает глаз. Говорит вслепую, ломко, безнадёжно:              — Кроме себя, Дилюк. Кто ещё, помоги бездна, мне нужен? Ты стоишь на моем балконе, а я ломаю себе кости, только бы не податься тебе навстречу. Протягиваешь мне руку, а я бросаю в неё монеты, а хочу — своё сердце. Когда ты смотришь на меня — действительно на меня, не отводя, не пряча взгляда — я чувствую себя богаче всех королей на свете. А потом ты отворачиваешься. И так раз за разом, раз за разом. Ты не представляешь, как это больно.              Дилюк знает, каково это. Отворачиваться, когда не смотреть хочется, а протянуть руку, обнять, прижать к себе. Уходить, прикрывая дверь, а не зайти внутрь, не быть одиноким хотя бы в одну ночь. Дилюк знает.              Боль их имеет один исток и, видимо, одно устье. Потому — он нашаривает рукой бутыль с соком, кое-как отвинчивает крышку, делает несколько быстрых глотков. И тянется к Кэйе, пока в нем есть ещё маленькая крупица смелости.              Поцелуй этот — совсем не из этого времени. В нем вкус лета, солнца, зреющего на лозах винограда, полёта пчёлы, слепого дождя и сладкой росы. Невозможно опьянеть от винограда сока, думает Дилюк, но словно бы — да. Потому что Кэйа целует его в ответ, слизывает с губ тёмные капли, пьет без продыху, дрожащими руками вцепляется в плечи, валит их обоих на пол — лишь звенят удивленно бутылки-свидетели.              Когда он наконец отрывается, чтобы сделать вдох — Дилюк смотрит на него, пьяного без вина, со звездой, что вернулась на место и затопила все небо. Кэйа дышит прерывисто, хрипло, так дышат люди, не знающие, что им делать — смеяться или все-таки плакать. Нельзя отпускать его такого. Никакого его нельзя отпускать.              Дилюк прижимает его обратно к себе: желание, вызревавшее в глубине сердца долгие годы, позднее яблоко на ветви, что ждало до последнего.              — Я никуда не уйду, — говорит ему в шею, предупреждает Кэйа. Словно Дилюк может его отпустить.              — Не уходи, — соглашается он.              — Никогда не уйду.              — Никогда не уходи.              За окном наливным, золотым яблоком катится за горизонт солнце. Кэйа пьёт из бутылки — счастье, что они ее не опрокинули вслед за собой, счастье, счастье, счастье. Улыбается светло, ярко, храбрость пополам с робостью, признаётся шутливо «не до конца распробовал, надо повторить»              — Как будто бы забыл, каков на вкус виноградный сок.              Кэйа фыркает. Румянец растекается по его щекам:              — А я не про него говорю, Дилюк. Я всегда — только про тебя.