Colors

Сынмин определённо знал, на что идёт, решая провести этот вечер с Чаном и Чанбином. И даже не просто провести – позволить им этой ночью сделать всё, что только заблагорассудится, а зная фантазию этих двоих, ждать можно было буквально всего. Но Сынмин не ждал. Он сгорал от нетерпения. И несколько дней назад, когда они только обсудили детали вечера. И сегодня утром, когда абсолютно всё напоминало о сегодняшних планах, не давая забыться во времени. И прямо сейчас, когда ему наконец-то посчастливилось оказаться меж двумя мужчинами, делающими происходящее невыносимо желанным. От этой ухмылки Чана всё внутри сжимается, а ноги подводят и, если бы Сынмин не сидел, у него бы обязательно подкосились колени, выдавая его так очевидно, что даже стыдно было. Он не видел Чанбина, но знал, что тот рядом и от этого легче не становилось. От одной только мысли, что его могут в любой момент с необычайной лёгкостью поднять и перевернуть в удобное для старшего положение, голова кружилась. А Чанбин любил так делать, поэтому нужно было быть начеку всегда. Но со стоящим напротив Чаном думать выходило с трудом, что уж говорить о том, чтобы быть готовым к чему-либо в принципе. Особенно, стоило тому расстегнуть рубашку на груди и начать до жути медленно разбираться с манжетами на рукавах. Судя по шороху ткани сзади, Чанбин тоже раздевался и, Сынмин уверен, выглядело это не менее сексуально. Ему не хотелось признавать это вслух – по крайней мере, не сейчас – но всякий раз, когда эти двое снимали с себя верх, носили что-либо без рукавов или просто оттягивали галстук, ослабляя узел на нём, это приводило к тому, что парень постоянно отвлекался, невольно направляя все мысли на то, чтобы банально не кончить. Иногда это заставало его врасплох, в особенности проводя они время с другими ребятами, отчего было крайне неловко по нескольку раз переспрашивать один и тот же вопрос. Сынмину, конечно, всегда удавалось выглядеть чрезвычайно спокойным и не привлекать внимание к своему состоянию, но сейчас он был рад, что можно было расслабиться и засмотреться на чужое тело чуть подольше. Забыться – самое подходящее слово, ведь предвкушение того, что под конец сегодняшнего вечера он, вероятнее всего, и своё имя не сможет произнести, заставляло тело покрыться мурашками. И всё же, если бы старшие поинтересовались причиной этого, чисто из вежливости сделав вид, что та им неизвестна, то без промедления получили бы в качестве ответа какую-либо колкость, выдуманную на ходу, пока язык ещё не слишком сильно заплетался, а дыхание не сбилось до такой степени, что приходилось глотать воздух жадно и быстро. Потому что именно по такому принципу работала их игра. Именно по этой причине никто не собирался быть сегодня излишне нежным. В особенности Чан и Чанбин, чья одежда, казалось, этим вечером так и не окажется сброшенной на пол или близстоящую мебель. В отличие от них, Сынмин уже был полностью голым, не считая ошейника, пока что свободно висящая шлейка которого то и дело щекотала бедро при малейшем движении. Потому что без ошейника могут гулять только послушные собаки. Сынмин вздрагивает, когда чужие руки касаются его бёдер, а после – сразу же сжимают и мнут так, словно с целью оставить покраснения и лёгкие синяки, что сойдут на следующий же день. Однозначно Чанбин, не желающий сидеть без дела, оттого и пользующийся всеми возможностями своего положения. Ему нравилось трогать – ощущать чужое тело и то, как податливо оно плавилось под ним и его действиями, такими же неожиданными как и все его мысли. Чанбин был спонтанным, но никогда не переходил границы. Никто из его парней никогда не понимал как ему это удавалось, ведь даже Джисону, что был самым креативным и оригинальным в плане идей для секса и сопутствующих ему прелюдий, не хватало уверенности предложить что-либо относительно «обыденное» без предварительного обсуждения. Чанбин же, в отличие от него, не делал чего-либо безумного, и всё же каким-то образом ему удавалось всегда быть настолько неожиданным, насколько это вообще укладывалось в голове. Сынмин не может перестать размышлять об этом, помутнёным взглядом смотря куда-то вперёд. Будет ли Чанбин весь вечер молчать? Или наоборот – доведёт до оргазма одними лишь грязными словами, пока Чан будет в основном действовать? Захочет ли он вообще сегодня что-либо делать или просто посмотрит? Даже в подобных вещах, по отношению к Чанбину, нельзя быть точно уверенным, что уж говорить о чём-то второстепенном вроде поз и количества поцелуев, которые младший сможет выпросить. Потому что вряд ли он их заслужит. В какой-то момент Сынмин всё же решает переключиться на что-то другое, чтобы не потеряться в мыслях окончательно – ещё слишком рано, ведь они толком не начали, а он уже не может сосредоточиться на чём-то, что было бы достаточно дерзким для своего обыденного лексикона. Невольно он даже бормочет что-то язвительное, не придавая этому особого значения и в принципе не замечая того, что это сказано вслух, имея возможность быть услышанным. Ему лишь нравится то, как пухлые губы сидящего напротив Чана изгибаются в соблазнительной ухмылке, которую прямо сейчас хотелось разрушить, впиваясь в чужой рот своим и совершенно не стесняясь пользоваться зубами. От факта того, что и так налитые кровью губы станут ещё больше, вело, а осознание собственной беспомощности перед данной картиной нещадно било по здравому смыслу и остаткам гордости Сынмина. Однажды Феликс решил интересным образом протестировать на всех них какую-то блядско-красную помаду и из всех парней в голове Сынмина поселился лишь образ Чана, рот которого ещё несколько дней снился ему в определённого рода снах, не давая покоя – слишком уж впечатляюще это было. С тех пор он вспоминал об этом случае всякий раз, когда засматривался на губы старшего, и это стало его личным проклятьем, вынуждающим стыдливо отводить взгляд в пол. Нынешняя ситуация не была исключением, но сейчас за ним также наблюдали в ответ, понимая чужой ход мыслей без каких-либо слов. Негромкий голос заставляет Сынмина вернуться в реальность. Чан говорит что-то, но слова сразу же пролетают мимо ушей засмотревшегося Сынмина, хотя общую суть ему уловить и удалось. На самом деле, суть всегда была одна, если произнесённую фразу не повторяли по нескольку раз. Обычно таким образом кто-либо из тех парней, кто руководил процессом, пытался добиться чёткого ответа на вопросы, связанные с самочувствием, «цветом» ощущений и желанием продолжить, если что-то шло не по плану. И всё же сейчас, когда фразу не повторяют, а его самого без каких-либо усилий притягивают к себе за шлейку от поводка, он практически выплёвывает смотрящему на него сверху вниз Чану: — Да я скорее усну, чем кончу благодаря вам. Конечно же, это было не так. Сынмин нагло врал, зная, как его слова действуют на парней. Зная, как это их злит. И какие у этого последствия. Однажды за подобные слова Чанбин не давал ему кончить около часа, перетянув его член удобно располагающейся на уровне талии резинкой колготок, в которые младший предварительно был одет. После этого Сынмин поклялся никогда не носить что-либо, что парни, в теории, могли использовать против него самого, но прогадал и менее, чем через неделю, его настигла схожая участь, только уже с использованием пояса для подвязок, чья ткань идеально тянулась и подходила для удерживания используемого в качестве вибратора массажёра. Данный случай окончательно дал ему осознать факт того, что ребятам уж слишком нравилось издеваться над ним и его членом, но не сказать, что он был против, пускай и не мог понять причину этой забавы. Ещё был случай, когда во время игр с температурой в его дырку засунули небольшую пригоршню льда, вместе с этим капая воском на его грудь и живот – поистине незабываемый опыт, повторить который хотелось лишь при некоторых изменённых условиях: из-за последующего онемения трах ощущался не таким охуенным, как хотелось бы, поэтому Сынмин периодически думал над тем, как это можно было исправить. Но сейчас, вместо чего-либо всплывшего в памяти, его с опозданием настигло лишь осознание одной вещи, заставляющей чувствовать себя неоднозначно. Если быть точнее, чужое действие, которое он мог бы запросто предугадать заранее, но отчего-то не сделал этого. Здравый разум Сынмина уже предавал его, давая кому-то из парней возможность быстро, незаметно и болезненно ударить его по члену. В любой другой момент это было бы слишком ожидаемо, только вот почему-то именно сейчас он отвлёкся, испытывая смешанные ощущения от последствий. Того, чего, по факту, он и добивался. И всё же пытается рефлекторно свести колени, чтобы хоть как-то прикрыться, но этого просто не дают сделать – Чанбин держит крепко, не оставляя и шанса на то, чтобы вырваться из, вероятно оставившей синяки, хватки. Второй удар намного более лёгкий. Его даже толком и ударом-то назвать нельзя, ибо Чан – вполне очевидно, что и в первый раз действовал тоже он – едва касается чувствительной кожи, но от этого в дрожь бросает не меньше. Потому что Сынмин готовится к чему-то большему. Третьего удара нет и это сводит с ума сильнее, чем предыдущие два. Ожидание чего-то отрезвляло в разы быстрее боли. Сынмин скулит, смотрит влажным от слёз взглядом на старших и даже не думает о том, чтобы выдавить из себя извинения, без которых ему гарантированно не дадут кончить в ближайшее время, вместе с этим подвергая порке, оскорблениям и каким-либо унижениям разного формата. И он не жалеет, потому что всё это чертовски возбуждающе. — На самом деле, нет разницы – кончишь ты или нет. Удовольствие вещей нас не интересует, — Чан, называя Сынмина вещью, безусловно не говорил всерьёз, но то, как он это делал, пробирало до приятного трепета. Его взгляд был таким глубоким, что на секунду младший взаправду поверил в чужие слова о том, что его чувства ничего не стоят. Под конец вечера он поверит в это окончательно. А сейчас он мог и хотел огрызаться. Ему нравилась эта игра и не заставляющая себя ждать реакция парней: несмотря на чужие слова, было очень просто заметить то, как меняется выражение лица Чана, и то, как хватка Чанбина на бёдрах становится более крепкой – они чувствовали абсолютно те же эмоции, что и он, но при этом имели свободу, держащую их на грани того, чтобы сорваться. Ему было легче и это преимущество его радовало. Сынмин определённо знал как действовать на своих парней: кому-то было достаточно лишь прошептать заветные слова на ухо, кто-то «ломался» дольше и приходилось идти на более серьёзные меры в виде руки на чужом члене, попытках заставить ревновать или же банальных, но определённо работающих откровенных нарядов, к которым, впрочем, он прибегал нечасто. То безумие, что происходило в итоге, становилось причиной того, что одежда всё равно довольно скоро оказывалась на полу в не самом целостном виде, давая Сынмину повод и взгрустнуть над пропажей хорошей вещи, и потешиться над тем, до чего он одним своим видом мог довести парней. Но это не означало, что на него не действовали в ответ. Когда чужие руки касаются его бедра, он вздрагивает, ожидая ещё одного удара по члену. Чана это веселит – никакого комментария от него хоть и не следует, но по нему каким-то необъяснимым образом это видно. То ли дело в ухмылке, что так и не покидала его лица, то ли в том, что Сынмин просто знает это, не раз имея возможность наблюдать за старшим со стороны. А зрелище это, без преувеличений, стоящее. Не будь он сегодня в центре внимания, обязательно бы начал размышлять над тем, как меняется блеск в глазах Чана после каждой услышанной им язвительной колкости, не имеющей ничего общего с реальным мнением говорящего. С виду привычная милая игривость парня волшебным образом превращалась в нечто опасное и будоражащее, заставляющее голос дрожать, а ноги – невольно разъезжаться по простыням. Чан также меняется в лице каждый раз, стоит кому-нибудь из младших перейти на мольбы, принимая своё поражение в этой игре. И в его взгляде нет и толики самодовольства, совсем нет, но всегда есть что-то иное, что Сынмин так и не смог понять полностью: то ли явное наслаждение от похвалы, которую сам Чан и имел возможность произнести, то ли просто любование видом уставшего, разбитого, но счастливого месива, до которого он доводил своих возлюбленных. До которого они заставляли его доводить себя. Сынмин не может справиться и с мыслями о том, насколько горячим в его памяти выглядит Чанбин, удерживающий чужое тело практически на весу – колени от траха с ним подкашивались настолько, что иначе было никак. Хотя он мог быть и безнадёжным романтиком, изливая всю свою нежность в постели и проявляя себя настолько аккуратно, насколько это в принципе было возможно. После таких ночей места его поцелуев ещё долго отзывались трепетом где-то под рёбрами, заставляя усомниться в вымышленности описываемых едва ли не в каждом любовном романе бушующих бабочек. Но почти во всех случаях парни просили Чанбина о другом. Простое наблюдение за его тренировками уже заставляло чувствовать непреодолимое желание уединиться в укромном месте и подрочить – и необязательно себе – что уж говорить о более подходящих условиях для секса, коими все они распологали практически каждый вечер. Конечно, если бы у Чанбина был исключительно нежный настрой, никто бы не стал заставлять его против своей воли быть грубым, но чаще всего, будучи в духе для обоих вариантов времяпровождения, он получал больше просьб о том, чтобы вести себя доминирующе, а не как-либо иначе. Также это не означало и то, что он не может контролировать процесс и одновременно с этим быть ласковым – наоборот, на некоторых доминирование вместе с похвалой и нежностью с его стороны действовали сильнее всяких грубости и унижений. Сынмин, предпочитая второй вариант обращения с собой, не так часто ощущал заботливую сторону Чанбина непосредственно во время секса, но со стороны это выглядело не менее горячо и приятно, учитывая бурную реакцию разомлённых и растёкшихся по простыням других парней, за наслаждением которых младшему посчастливилось не раз наблюдать. Ему даже захотелось вспомнить несколько конкретных случаев, но думать об этом не получается. Потому что прямо сейчас всё это происходило непосредственно с ним. Умолять Сынмин не собирался. Как минимум, пока ещё хоть немного осознаёт происходящее, потому что это было слишком позорно для него. По крайней мере, так он себя убеждал, ведь статус послушного щеночка был для него не таким вдохновляющим, чтобы стараться. Ему не хотелось, чтобы его хвалили, и старшие определённо знали как не пересечь ту грань, что доведёт его до сабспейса. За всем этим ворохом периодически несвязных мыслей Сынмин не заметил, как его повернули в другую сторону, заставив смотреть на доселе находящегося за его спиной Чанбина. Теперь же юноша находился прямо меж бёдер старшего, пытаясь не акцентировать внимание на нижней части его тела: если бы он не сдержался – а он бы определённо не сдержался – и начал откровенно пялиться на чужой член, ему было бы трудно придумать язвительную отмазку, не выдающую факт того, что его мозги уже изрядно плавятся под натиском атмосферы, чужих действий и, в первую очередь, собственных домыслов. И всё же, отсутствие прикосновений длительное время – для него уже несколько секунд стало вечностью – действовало отрезвляюще, давая немного прийти в себя. Не достаточно для того, чтобы Сынмин понял причину небольшой паузы, но достаточно для осознания выходящей из этой паузы заминки. Чан точно любуется. Чанбин точно наблюдает. И не только в этом была причина: ожидание сводило с ума даже тогда, когда Сынмин не думал о каких-либо ударах или наказании. Ему хотелось чего-то и, если бы он всё-таки сдался, вслух спросив о том, будут ли парни продолжать, то определённо аргументировал бы это скукой и невообразимым желанием спать. За это, что было вполне очевидно, его бы ударили ещё раз, но, опять же, не сказать, что ему это не нравилось. Ему даже хотелось увидеть то, как это сделает непосредственно Чанбин. Сынмин взгляда не может оторвать от него. Слишком уж божественно он выглядел с такого ракурса – приходилось держать голову на весу, что создавало небольшое неудобство, но такие мелочи быстро забывались на фоне открывающегося вида. Массивная грудь равномерно вздымалась, а полученный в результате большого количества изнуряющих тренировок пресс так и манил прикоснуться к нему, чтобы лишний раз просто убедиться в подлинности этих рельефов. Его хотелось беспрерывно трогать, словно ради того, чтобы убедиться в реальности происходящего и том, что парень не был вылепленной искусным мастером скульптурой, демонстрирующей величие античных богов. В такие моменты Сынмин понимал ребят – в частности Джисона и Феликса – что не хотели отлипать от мускулистого тела без особой необходимости, стоило только Чанбину обнажить плечи или, что впечатляло ещё больше, грудь. А такое, даже во время секса, по какой-то понятной лишь старшему причине, происходило редко, из-за чего приходилось довольствоваться отнюдь не малым: тонкой полоской кожи, виднеющейся сквозь расстёгнутую, но до сих пор не снятую рубашку. Будь ситуация немного другой, Сынмин бы обязательно пожаловался на это недоразумение – несмотря на отсутствие брюк, старшие всё равно были хоть немного прикрыты, в отличие от всё ещё абсолютно голого лежащего меж ними юноши. Ему не было стыдно за своё тело, но ему определённо хотелось равных условий. А ещё возможности лишний раз рассмотреть результаты чужих нескончаемых тренировок в зале, но про это он, конечно же, в любом случае промолчит. Или простонет – в зависимости оттого, будет ли Чан точно также, как и сейчас, подготавливать младшего к последующим вещам. Он грубо вводит пальцы, не столько ради качественной работы, сколько ради того, чтобы подразнить, ведь мечущийся от своеобразных ласк Сынмин уже давно был растянут и смазан достаточно для того, чтобы без проблем перейти к основному. — Уже так свободно, — будто бы невзначай говорит Чан, уверенный в том, что это абсолютно точно услышат все присутствующие. Сынмин на это скрипит зубами, в попытках сдержать рвущиеся изо рта вздохи, выдающие его с головой – с ходу придумать ответ не получается, а идеальная тишина в комнате делала все результаты чужих «трудов» чересчур заметными. Правда, ещё чуть-чуть и он вовсе перестанет сдерживаться, будучи слишком близким к тому, чтобы все его мысли были заняты лишь огромной командой «Не кончить!», сияющей так ярко, что искры застилали взгляд. Чан это видел и не мог не подтолкнуть его ближе к грани. Специально с виду небрежно исследует чужую задницу, но на деле тычет своими блядскими пальцами в самые чувствительные точки, имея не только возможность делать это с закрытыми глазами, лишь по памяти. Сынмин не знает, злиться ему на это, или же благословлять, ведь даже в этом деле Чан балансировал на идеальной грани – все его движения были быстрыми и грубыми, но одновременно с этим аккуратными, не царапающими нежные стенки и комок нервов. Сынмин и без этого чувствовал себя сплошным комком оголённых нервов. И нет ничего удивительного в том, что совсем скоро он терпит первое поражение – попадание по простате настолько точное и неожиданное, что Сынмин громко стонет и невольно подаётся вперёд, напрочь забывая о всякой дерзости и пререканиях, которыми он, в теории, мог бы ещё больше раздразнить пыл парней. Не сказать, что у него были силы принять ещё, но те крохи гордости, которые каким-то необъяснимым образом до их пор не исчезли, не давали ему перестать пытаться задеть имеющиеся у противников слабые места. Но, не в пользу Сынмина, сейчас имели исключительно его задницу. Чанбин же, решив просто положить ладонь на чужую голову, лучше ситуацию не делает. Вдруг ему захочется резко сжать мягкие волосы, дабы застать младшего врасплох? Или наоборот – просто в какой-то момент заставит не отводить взгляд от себя, зная о том, как зрительный контакт во время оргазма действует на Сынмина? А что, если вовсе кончит на чужие щёки, сделав фото и отправив его остальным парням? Без согласия, конечно же, никто из них так делать не собирался, но сама мысль о том, что он будет запечатлен в момент своей уязвимости, таким разбитым, уже наводила ещё более возбуждающие воспоминания. Сынмин не знает чего ожидать, поэтому просто смирно лежит, слегка напрягаясь не то от незнания, не то от хаотичного движения пальцев внутри. Ко всему прочему, через несколько мгновений причин на это становится на одну больше – Чанбин, кажется, всё это время лишь думал что с ним делать и, наконец-то решив, подкинул ему небольшую задачу. Конечно же, только он бы выразился именно так, потому что Сынмин «кинутый» на его щёку чужой член небольшой задачей не считал вовсе. Даже не с самым ясным умом ему не требовалось спрашивать, чтобы понять, что именно от него требуется, но и наигранного недовольства на своём лице он отнюдь не скрывал. Потому что принять Чанбина и так было не просто, а пока одновременно с этим в него вбиваются пальцы Чана – и подавно. Сынмин неоднократно становился свидетелем того, насколько старший растягивал чужие дырки, поэтому не видел в этом никакого секрета, мысленно надеясь на то, что его губы не опухнут сильно заметно. Но Чанбин, конечно же, каждый раз скромничал, называя дело пустяковым, будто бы не он прошлой ночью одним лишь своим членом лишал кого-либо из парней рассудка. Сынмин не завидовал, имея свои методы, но конкретно сейчас ему приходилось испытывать весь его «пустяк» на себе в полной мере, поэтому такая особенность старшего невольно в голову пришла в первую очередь. Без каких-либо прелюдий он довольно быстро принимает чужой член почти на половину, чувствуя то, с какой скоростью в уголках губ скапливается слюна. Ему действительно настолько хочется пить? Или же он потерял счёт времени и ему приходится находиться в этом положении слишком долго? Подумать об этом не дают вовсе. Чанбин удерживает его за волосы одной рукой, ведя так, как ему нравится и с виду совершенно не прикладывая усилий. Сынмин же на деле чувствует, что хватка настолько крепкая, что без стоп-жеста или чужой воли он вырваться вовсе не в состоянии. И этот факт до дрожи в коленях возбуждает его. Настолько, что он почти кончает, вовремя останавливая себя лишь собственной рукой, за что получает удар по ней же – Чан, по всей видимости, подумал, что он хочет прикоснуться к себе, поэтому осёк его, делая чужое состояние ни чуть не лучше. Младший на это лишь смаргивает слёзы, без слов говорящие о его явном наслаждении происходящим, и смотрит глупым взглядом куда-то вперёд, не видя перед собой ничего. До него только спустя несколько мгновений доходит, что тыльная сторона его ладони слегка влажная от смазки, а чужие пальцы какое-то время уже не терзают его задницу, оставив ту в покое, вероятно, незадолго до удара. С одной стороны, это означало то, что его больше не будут дразнить, но с другой – его настигнет нечто бо́льшее, нежели какие-то пальцы. И конечно же, Чан не церемонится, входя сразу на всю длину и аккурат тогда, когда Сынмин пришел к этой мысли. Как ему удавалось так делать – вопрос, волнующий юношу часто, но не настолько, чтобы у него была возможность спросить об этом вне секса, ведь сразу же после него он был либо слишком занят собственным возбуждением, выступая предварительно лишь в качестве зрителя, либо ему было не совсем до разговоров. И сегодняшний вечер тому подтверждение. Все силы уходили на мимолётные воспоминания о том, как Чан мог использовать лежащий рядом и удачно показавшийся на глаза Сынмину ремень, с которым он точно потерял сознание бы ещё задолго до того, как чужие пальцы покинули его задницу. А ещё старший мог и хотел использовать свой не менее блядский язык, не столько в поцелуях, сколько в других, более откровенных и сводящих с ума вещах. Чанбин же мог запросто трахать кого-либо из парней на весу, когда у него был на это настрой, что уж говорить о том, чтобы буквально использовать чужой рот в своих целях. Сынмину даже не приходилось ничего делать, поэтому сейчас, в попытках расслабиться полностью, он практически не шевелился, позволяя делать с собой всё, что захочется. Отрезвляющий шлепок по бедру и вовсе окончательно превращает его в хнычущее месиво, потерянное в пространстве и ощущениях. Он заслуживал таковым быть. — Даже нормально отсосать не можешь, — бросает кто-то из парней и Сынмин уже попросту не в состоянии даже понять кто именно, настолько в его голове смешалось всё: речь, чувства, стоны, бессвязные воспоминания о прошлых вечерах, желание кончить, нежелание дать себе кончить, мысли о том что будет, если он кончит... Парни говорят что-то ещё, что-то, что было даже более обидным, но до ушей младшего доходит исключительно факт того, что к нему обращались с вопросом, наверняка означающим что-то невероятно грязное и унизительное. И Сынмин соглашается. Не прямо, конечно, потому что рот занят, а мысли забиты совершенно не поиском способа донести эту информацию до старших, но он действительно соглашается, подчиняясь напору и выглядя так, словно действительно готов стать самым покорным щенком, которого только захотят видеть его хозяева. То ли от этого, то ли по удачному совпадению Чанбин кончает ни на секунду не отводя взгляд от миловидного лица. Только он мог считать затраханное и полное бессилия лицо своего парня, находящегося на грани сознания, миловидным. И никто бы не осмелился с ним поспорить. Немного спермы остаётся на уголках губ, но это последнее, что волнует Сынмина – он был не в том состоянии, чтобы преждевременно понять чужое намерение, из-за чего слегка давится, чувствуя нехватку воздуха. Будь у него чуть более не замутнённый возбуждением разум, он бы, как минимум, впился в бёдра Чанбина ногтями в отместку, а не от удовольствия, но тот, кажется, даже не замечает этого. Словно Сынмин был щенком, задевшим когтями хозяина во время очередной игры. От этих мыслей хотелось то ли заскулить, то ли начать царапаться. Впрочем, и этой возможности его лишают – Чан, словно именно по данной причине, заламывает руки Сынмина за спину и, удерживая кисти в железной хватке, не даёт младшему свалиться на кровать только благодаря этому. Происходящее заставляло его чувствовать себя ещё более беспомощным, ведь лёгкость чужих движений выглядела настолько естественно, что ещё немного и Сынмин действительно поверит, что он сам – всего лишь кукла, не обладающая тяжестью и не способная двигаться самостоятельно. От Чанбина прятать раскрасневшееся лицо не было возможности, поэтому, позабыв о всяком смущении, Сынмин даже не пытается прикрыться, всецело отдавая себя удовольствию. Чан трахал его грубо, будто бы небрежно, и каждый толчок отзывался где-то в груди, то сбитым выдохом, то даже тихим хриплым стоном, вырываясь из приоткрытого рта. Чанбин, ожидаемо, не целует – к таким, как Сынмин, вещам прикасаться губами мерзко – и лишь размазывает слюну и остатки собственной спермы по распухшим ярким губам, будто бы пытаясь втереть всё это в них. Младший чужой палец от неожиданности едва ли не прикусывает, стоит Чану ускориться и действовать более резко: он взаправду не планировал этого, оставив всякие попытки дерзить и показывать характер. Реакция Чанбина на это была непонятной, ведь из-за пелены на глазах и быстрых движений Сынмин не мог разглядеть его выражения лица, но, если судить по едва слышной ухмылке и отсутствию какого-либо удара, его это позабавило. По крайней мере, так хотелось думать, ибо пощёчина в самый неожиданный момент могла заставить юношу кончить преждевременно. А он попросту не мог этого сделать раньше остальных. Не хотел. Даже зная заведомо, что их игра в таком случае ненадолго прекратится и что ему никто не приказывал сдерживаться – первое, наоборот, всё же заставляло его хотеть кончить позже, а о втором он попросту старался не думать. Слишком уж возбуждали его мысли о том, что его в действительности могут оставить прямо так, не дав прийти к финалу, словно вещь, которой воспользовались и позже планируют убрать в шкаф, не беспокоясь о сохранности и чужих чувствах. У вещей нет чувств. На шее в какой-то момент становится слишком туго – не настолько, чтобы ощущать реальное удушье, но достаточно для того, чтобы заставить Сынмина заскулить от происходящего. Чан тянет его за шлейку ошейника сзади, всё ещё не отпуская чужих рук, пока Чанбин просто смотрит, лениво поглаживая собственный член. Он определённо не планировал кончать ещё раз, просто представленное перед ним зрелище было настолько горячим, что слегка продлить наслаждение, в качестве приятного бонуса, всё же захотелось. Сынмин не мог не ощутить, что, пока этим взглядом опускают его, одновременно с этим спускают в него, заставив вздрогнуть от жара окрашивающей его внутренности спермы. Чан толкается ещё пару раз, выходя и ослабляя хватку только после высокого стона младшего, колени которого уже не выдерживали всех этих надругательств. Ещё немного и он вот-вот рухнет в обморок, не дождавшись собственного финала, но, к счастью, Чан решает сжалиться над ним, совсем легко вновь ударяя по чужому члену и заставляя видеть такие искры перед глазами, что голова кругом идёт. От такого простого действия Сынмин всё же кончает, тяжело дыша и мягко – не без помощи – заваливаясь на бок, когда в миг ослабевшая хватка наконец-то даёт ему это сделать. Всё происходит как-то слишком неожиданно и быстро, но он не жалуется, вдоволь насладившись абсолютно всем вечером. Его главной кульминацией было всё то, что парни делали с ним, поэтому оргазм на фоне этого ощущался чем-то коротким и неважным, но определённо дающим облегчение. Он весь дрожит от чувствительности, не зная куда смотреть помутнённым взглядом, пока старшие заботятся о нём и его комфорте: пока кто-то подкладывает под его голову прохладную подушку, предварительно сняв ошейник, другой интересуется его желанием пить и, получив отрицательный ответ, уходит куда-то в соседнюю комнату. Сынмин не хочет думать зачем и почему. Сил хватает только на то, чтобы тихо застонать, стоит кому-то из ребят задеть внутреннюю сторону его бедра, что были сейчас, по ощущениям, не менее чувствительными, чем член. По всей видимости, парни принесли полотенца, чтобы не тратить время на душ и, планируя лишь по утру принять полноценную ванную, как это происходило обычно, аккуратно обтерли младшего, не забывая о быстрой, но всё же необходимой чистке. Поистине королевский размер кровати позволял им всем лечь, не мешая друг другу, что особенно помогло всё ещё чувствительному к прикосновениям Сынмину наконец-то спокойно заснуть, откладывая все дела на завтра. Утром ему действительно захочется отблагодарить парней втройне, но это позже. А сейчас в голове была лишь пустота, такая манящая и глубокая, что в неё невозможно было не провалиться.