Три слова.

      Сергей патологический лжец и всегда им являлся. Никогда честно не признается ни в своем состоянии, ни как провел день, ни в симпатии к чему-либо. Восемьдесят процентов его слов всегда стоит делить надвое, а то и вовсе пропускать мимо ушей. Олег научился. Потом и кровью выучивал, буквально вцеплялся зубами в знания о том, как читать Разумовского, словно открытую книгу. И в конце концов раскусил.       Сережа — Королева Драмы в высшем ее понимании. Сереже жизненно необходимо время от времени ссориться, выводить его, Олега, на эмоции. Сначала делать, а потом поглядывать на реакцию, мол, смотри, Олежа, такой вот я плохой, и что ты с этим сделаешь? Всегда сначала скалится, кусается до крови, и, только насытившись чужими эмоциями, снизойдет и сладко, причмокивая, залижет все раны: и нанесенные собой, и чужими.       Олег никогда не катался на американских горках, да и в парках развлечений ему доводилось бывать лишь раз, но, вкусив жизнь вместе с Разумовским, подсел-таки на зависимость от эмоциональных качелей Разумовского. Олег и на войне бывал, и с Сережей, вон, вроде встречаются. Риски одинаковые.       Волков преданный, Волков терпеливый. Он всю свою жизнь, слово пес, постоянно крутится около Разумовского, слово на задних лапах. Смотри! Смотри! Я такой сильный, такой выносливый, я точно заслуживаю быть рядом с тобой. И Сережа смотрит, смотрит и любовно гладит меж ушей, почесывая загривок. Разумовский — реинкарнация человека, впервые приручившего волка.       Они многое видели, и многое обсуждали. Говорили друг другу так много слов, так много ужасных вещей, но никогда не произносили трех слов. Олег считает, что это само собой разумеющееся, как единственно верный симбиоз между ними.       Любовь Волкова — всепрощающая, с клыками, сбитыми в кровь кулаками, с сердцем пробитым, но живым. Любовь Разумовского же — с хитрыми прищуром, полутонами, всепоглощающая и приказывающая. Сколь требовательная, столь и отдающая. Не всегда заметная чужому взору, но всегда явная для Олега. В мягком взоре, в трепетных касаниях, в каждом редком слове правды. И все для Олега одного. От ощущения такой исключительности Волкова буквально ведет, такой разный Сережа будоражит нутро, керосин разливается по венам.       Олег любит Сережу. И Сережа тоже очень любит себя. Нет ни единой зеркальной поверхности, в которую бы украдкой ни заглянул Разумовский. Он для себя словно красивое полотно, намного лучше самой Венеры. И ухаживает за собой не хуже любой девицы. Во всем этом смысл намного сакральнее, чем просто попытка выглядеть и казаться лучше, чем есть на самом деле. Это целый ритуал, попытка долюбить самого себя за целые годы пренебрежения всеми вокруг. Это последний гвоздь в отказе от человечности: нежность бледной гладкой кожи, как мрамор высеченной статуи, волосы, словно шелк, выученная плавность и уверенность движений. Любая дворняжка смотрела бы на Разумовского с восхищением, а у Волкова не было и шанса не поддаться на эту провокацию. Еще одна медаль в копилку достижений Сергея. Он сделал себя сам и решает ходить только по красным дорожкам, а Олегу только и остается выстилать все в кровавый, чтобы расчистить ему путь.       Разумовский безжалостен ко всем. Он пропорционально жесток и к себе самому ровно столько же, сколько и самовлюблен. И только на Олега смотрит сквозь веер ресниц, дает вволю разгуляться самостоятельно. Только первый свой ошейник Волков надел на себя сам, и сколь бы свободы ему ни полагалось, также собственноручно из раза в раз вручает выпавший поводок обратно. Это уже выученный рефлекс, вырезанный на подкорке сознания, подкрепленный лакомствами.       Человеческий мозг всегда любит сложные вкусы. Смесь сладости, покалывающей кислоты и резкость остроты. Сережа не обделяет его ничем. Торжественно вручает всего себя Волкову. Вот он я, грызи в свое удовольствие сколько хочешь, попробуй на зубок, только не подавись. А Олег и рад бы подавиться, только чтоб Разумовский внутривенно, передозированно, прямо в мозг и сердце. До последнего хрипа в лёгких, до ломаты судорог по всему телу. — Волче… Сильнее. — вкусно, хрипло, с придыханием. Не то просьба, не то приказ.       У Волкова клыки прорезаются, зудят и чешутся. Руки почти когтями впиваются в молочные бедра, еще немного и точно проткнут кожу. Сережа вхлипывает и, будто театрально, жмурится, но от хватки не уходит, только бедрами сильнее подмахивает. Давай, Олег, прокалывай кожу, чтоб все твое обожание и внимание внутрь впиталось.       Волков носом ведет по коже, вдоль сереженого живота, прикусывает наконец шею и языком чувствует бешено пульсирующую кровь. Лижет языком, поглаживает нежно рукой твердый сосок. Сережа сбивчиво дышит, медленно перехватывает руку и рывком валит Волкова на кровать, недовольно вскидывая голову. Смотрит прожигающе, и дышит дышит дышит. Толкается бедрами на пробу, прикусывает губу и глаза прикрывает. Рыжие локоны где-то прилипли к губам, и Сережа их рукой аккуратно за ухо заправляет. Так, чтобы не мешали. Так, чтобы Волков видел. — Иногда ты раздражающе непослушный. — рявкает Разумовский, в раздражении приподнимая верхнюю губу. И смотрит глаза в глаза. Никакой реальной злости нет и быть не может. Снова театральщина, показушная бравада, чтобы угодить разумовского прихотям. Ну, что же ты, Волче, будешь делать?       Олег возвращает руки на сережены бёдра, нежно поглаживает, и с усмешкой смотрит в ответ. Давно ведь уже всю эту мишуру наизусть выучил. Волков резко вскидывает бедра, заставляя Сергея почти подпрыгнуть на члене, и жестко руками фиксирует его на себе. Чтобы совсем вплотную, без шанса на побег. От этого маска Сережи почти слетает, с губ срывается такой высокий ни то стон, ни то всхлип, что остается только руками опереться на олегову грудь и шумно дышать. Возбужденный член сочится предэкулятом, но Сереже только по нраву такие мучения, руки специально подальше держит и негласно Олегу запрещает касаться. — Я не ручной пес, чтобы тебя беспрекословно слушаться. Все, что я делаю с тобой или ради тебя, от начала и до конца моя собственная воля, Серый.       Губы Сережи расплываются в довольной улыбке, а в глазах черти пляшут. Разумовский снова начинает двигаться, сначала медленно, привыкая к позе, полностью насаживаясь и поднимаясь, бедрами двигая по кругу, и вздыхает так довольно, облизывается, голову запрокидывает. Эта улыбка Олега просто кошмарит. Волков неморгая всматривается в Сережу так, как никто никогда не смотрел на полотна Боттичелли. Подстраивается под темп, поднимается руками на талию и ускоряется. Амплитуда движений больше, расстояние по времени меньше. Меньше, меньше, ещё меньше. Сережа вскидывает брови, задыхается во вздохе и больше не может вернуться к нормальному дыханию. Все смазывается в невнятные обрывистые звуки, и Сергей крепко цепляется за плечи Олега, едва глаза не закатывает.       Волков скалится, брови свои хмурит и следит за взглядом Разумовского, как тот жадно давится вздохами, брови заламывает и ответно следит за Олегом. Даже на пороге оргазма успевает следить за тем, какое впечатление оказывает на Олега.       Когда Сережа закрывает глаза, ногтями цепляется, царапет кожу, вот-вот кончит, Олег ловко перехватывает его член и зажимает головку. Разумовский резко открывает глаза и от возмущения задыхается практически, так неожиданно и обидно, что слезы выступают на глаза. Пусть, думает Олег, пусть задыхается, всхлипывает, стонет протяжно. Пусть снова наконец почувствует себя человеком из плоти и крови. Пускай побудет наконец самим собой, а не недосягаемым экспонатом. Сережа всегда слишком увлекается игрой, слишком далеко отходит от всего мирского, а Олег, вот, рядом, чтобы ни за что не допустить того, чтобы Разумовский вконец потерял самого себя, как человека. — Олег..- буквы под конец заглатываются, Сережа падает на спину от резкого толчка. — Ты, блять-       Разумовский громко стонет, зажатый между матрасом и телом Олега. Волков запрокидывает чужие ноги себе на талию, полностью входя. Сергей тут же обхватывает ногами крепче, и путает пальцы в простынях. Хотел бы — продолжил бы ругаться и оттолкнул, но хорошо так, что в ушах звенит и мысли путаются. —Гм, что я? — Олеж… я больше не могу, пожалуйста. — Сережа натурально скулит и плачет, кусает губы, невидяще смотрит, часто моргая. Слезы смывают последние куски маски с лица.       Волков размашисто вскидывает бедрами и разжимает руку на члене, медленно расстягивая толчки. Разумовский тут же кончает, выгибаясь всем телом. Дорожка слюны на щеке подсвечивается прикроватной лампой и Олег тянется её слизать, завлекая Сергея в поцелуй. Разумовский изнежен, изнеможен, вяло пытается как-то ответить на нежность, слабо мычит в губы в ответ на медленные, плавные толчки, а после до крови прокусывает Олегу губы, устало отталкивает его от себя и приподнимается на дрожащих руках. Во взгляде ни капли уязвимости, только безумный азарт и интерес.       Волков тихо шипит на укус, слизывая кровь с губ, демонстративно откидываясь назад на подушки. Рука перепачкана в сперме и он протягивает ее Разумовскому, который, понимая без слов, принимается облизывать ее, посасывая пальцы, театрально прикрывая глаза от удовольствия. Собственный член напряженно дергается, возбуждение ужасно душит, но Олег лишь забвенно смотрит на это представление, сжимает челюсть, играя желваками. Разумовский, причмокивая, вынимает пальцы изо рта и медленно, покачиваясь, переползает на Олега, грубо мажет по губам и спускается вниз, стягивая презерватив с возбужденного члена Волкова. Смотрит недменно, сквозь ресницы, проверяя, точно ли Олег полностью вовлечен в это представление, и только убедившись в этом, медленно берет член в рот, размашисто облизывая головку. Волков сдавленно стонет, собирая рыжие локоны в руку, чтобы не мешались, аккуратно вскидывает бедра в расслабленное горло. Мышцы напряжены, мурашки бегут по телу и все вокруг так горячо и приятно, что продолжать сдерживать себя сил нет. — Сереж, я сейчас…- Волков мягко тянет за волосы, отодвигая голову Разумовского и тот послушно отстраняется, но изо рта не выпускает, мягко обхватывая головку губами и быстро двигает по члену мокрой от слюны рукой. Хищно смотрит снизу вверх, упиваясь собственным превосходством.       Олег гортанно стонет, почти рычит и, жмурясь до звездочек, кончает. Сережа напоследок облизывает член и грубо притягивает Волкова к себе за шею, вовлекая в поцелуй. Олег ощущает собственную сперму на языке и со стоном углубляет поцелуй, чувствуя, как Сергей победно улыбается, резко отстраняется. — Ты меня просто затрахал, имей совесть. Ещё один раунд я точно не переживу.       И голос теперь такой нежный, уставший, любовный, почти шепот. Взгляд мягкий, как спокойное море, губы изогнуты в улыбке. Волков хрипло смеется и мягко тянет Разумовского на себя, укладываясь в кровать. Сережа мягко, тягуче чмокает его в губы и опускается дорожкой поцелуев ниже, укладывается на грудь Волкова, утыкаясь носом в шею. Устраивается поудобнее, почти невесомо проводит рукой по чужой груди. Поглаживает мягко кожу около сердца, так аккуратно, словно порханием бабочки. Почти мурчит.       И в этом во всем настолько больше любви, чем в пресловутых словах, что у Олега щемит сердце.