Обычно, о тебе

      Тянутся хвосты

      Миллиарды звезд сошли на нет

      С тех пор, как мы с тобой на ты

      И дело вовсе не в примете, только мертвый не боится смерти

      Вдоль дорог расставлены посты

      

      Возьми меня с собой

      Беспощадно в небе светит солнце у тебя над головой

      И снова мимо кассы тень забилась в угол и дрожит

      Все на свете из пластмассы и вокруг пластмассовая жизнь

      Тянутся хвосты

      Убей меня за то, что я давно к тебе остыл. [1]

             С улицы эхом доносился шум автомагистрали и громкой пост-панк вечеринки. Остатки оранжевого солнца рвали тени на основе уголки и крохотные островки света, кусочки яркого картона, пока на улице один за одним где-то внизу загорались сотни звонких лампочек-фонарей.              Когда сидишь, глубоко закопавшись в свои мысли тишина становится либо теплой приятной, либо жгуче-холодной, звенящей, зависит от того, о чём думаешь.              И где-то на этом моменте начинается что-то противоречивое во всём вокруг. Как чувство дежавю, только не было в происходящем чего-то знакомого, скорее наоборот было что-то непонятное-отталкивающее.              Во-первых. Обычно анализ вещей, которые уже случились или должны случиться или, даже сама их вероятность, разбитая по табличкам и графикам в голове — это что-то ужасно абстрактное, то что можно прикинуть только примерно.       А Руи видел Мизуки прямо напротив, и все в его лице делало его ужасно реальным: от вечно напряжённых бровей до отсутствия движений, когда тот думал о чем-то своем. Казалось , что мышцы Мизуки дрожали от напряжения и сам он трясся как щенок, готовый драться. Да, Руи почему-то думал, что Мизуки раздражён. Его присутствием.              Во-вторых. Наверное, стоит отметить, что Мизуки целиком и полностью состоял из противоречий, и Руи не мог ответить сам себе, была ли проблема в его восхищении к глубокой личности Акиямы или же тот действительно был настолько непонятной конструкцией из человеческих факторов, даже самых незначительных, которые вызывали сбой всей систематики восприятия.              Камиширо поёжился, подбирая ноги ближе к груди, подальше от края крыши без ограждений. Когда они ссорились, всегда было что-то странное. Потому что Мизуки никогда не кричал, как и Руи. Они просто сидели, молча уставившись в точку на полу, в потолок или на конфуз на месте, где плохо зашпаклевали стену. Поэтому Руи и не представлял себе что-то страшнее тишины.              А тишина всегда для всех значит одиночество, даже если человек сидит рядом совсем. Кажется — меньше метра расстояние, а на деле это мили-километры дурацкой способности человека делать глупости на ровном месте и не уметь здраво принимать тот факт, что за плоды своей ошибки стоило бы извиниться.       А попробуй сразу извиниться — да, как-то это сложно. С одной стороны ты не виноват, с другой виноват и, кажется, так даже проще решить конфликт, ну, если хочется закопать чувства человека и свою совесть, то можно сказать, что просто захлопнуть поток чужих мыслей и переживаний. А что если извинений недостаточно?              Руи бросил взгляд на Мизуки, пытаясь понять, что сегодня пошло не так. Сегодня поливал цветы во дворе, на крышу поднялся на десять минут позже. И вот.       Он поджал губы, покусывая кожу и пытаясь побороть внутренний барьер и выдавить из себя хоть слово.              Знаете, когда кажется, что человек обижается, иногда другой начинает обижаться сам. Опять же. Во всём виноват человеческий фактор. Ослиное упрямство. Иногда слишком страшно признавать, что проблема заключается исключительно в тебе. Потому что в таком случае, наверное, несложно подсчитать и задать себе вопрос, а почему я вообще здесь сейчас сижу? Или это только с Руи работало? Он поднял взгляд на Мизуки и, почувствовав колкий , как ему показалось, взгляд в ответ, опустил глаза. Значит, все таки, да. Нельзя глупости постоянно прощать, если человек не исправим.              Столько раз ошибался ещё и так глупо а потом сидел, не мог извиниться.              Руи снова нахмурился, сложив руки на груди. Солнце медленно пряталось за горизонт и собственная тень Руи медленно растворялась во тьме, накрывшей оранжевую лужайку на бетонной крыше.              — Я сегодня твою подругу встретил, а она переживала до чёртиков, мирно болтаем а она все встревает, спрашивает как ты, — Мизуки прервал его до того, как Руи успел открыть рот. — Ты когда ее в последний раз видел, когда писал?              — Не знаю, может месяц назад или полтора, я не следил особо, — буркнул Руи, искоса наблюдая за выражением лица Мизуки, все ещё напряжённым и вдумчивым, но не так как всегда. Потому Руи переживал.              — Вот дурак.              Дурак, и в правду. Прямая проекция в конце-концов, отношений с подругой на их с Мизуки. А он человек, ну, понимающий, умный. Умные люди думают слишком часто и слишком настойчиво, в том числе о тех бредовых выводах, которые рождаются из страха быть отвергнутым. Вот и обижается. Нет, с другой стороны, обижаться было на что. Отстранённость — такая штука, издревле соседствует с безразличием и высокомерием. А Руи любил закапываться головой в песок слишком часто, чтобы сваливать это на стресс и другие неприятности. Но нет-нет, он ни в коем случае не пытался оправдать себя. Потому что если на него обижались, то как правило обоснованно. Потому что Руи дурак, а на дураков можно обижаться хотя бы потому что они не могут сделать с собой абсолютно ничего. Потому что глупые действия и слова — это их аура по определению, и все об этом говорят. И, опять же, Руи, пускай, не совсем понимал, но никогда не винил тех, кто попадал в неприятности из-за него.              — Я никогда не отрицал того, что ты с сюрпризами, но вот это уже край, — Мизуки выдернул Руи из потока мыслей и, взглянув в его сторону, встретился с напряжёнными глазами Мизуки, блестящими остатками заката. — Постоянно бормочешь какую-то херню. Про себя, кстати, ну, обычно про себя.              Рука на руке, Руи всеми силами боролся с тем, чтобы сбросить холодный вес ладони Мизуки со своей, но удержался, потупив взгляд.                     — Знаю, что тяжело, иногда просто надо поговорить о простом: что ты чувствуешь. Сформулировать трудно, да, бывает, иногда тяжело собрать воедино то, что у тебя в голове висит кусками. Да, у тебя есть много проблем, но у меня есть предостаточно времени на то, чтобы поговорить... Обычно. О тебе.              Руи замер, думая о том, что хотелось бы сказать. Рука Мизуки мешала думать. Накопившийся холод вывел его из транса, и Руи открыл рот, не совсем понимая, что хотел бы сказать.              — Ты иногда слишком много думаешь. Так, что становится слышно, о чём именно.              — И о чём я думаю?              — О том, что я дурак.              Мизуки, будто не понял, поморщился и вздохнул.              — Я в последнее время действительно много думаю, обычно о том, что беспокоюсь за твое состояние.              Руи промолчал.              — Ты очень... Уставший. Пару недель уж точно.              Руи всё ещё молчал, смотря на то, как один за одним загораются фонари на улице.              — Давай мы с тобой просто-              Руи дёрнулся и посмотрел на него.              — Нет.              — Почему?              — Нет, — взгляд Мизуки был скорее удивленный, чем раздраженный.              — Я знаю, да, я часто опаздываю на встречи и иногда не отвечаю на твои сообщения, и говорю что-то странное, и говорю о глупых вещах, и думаю та-а-ак много, что начинаю бормотать тупые вещи, и слишком часто молчу, и не могу смотреть в глаза и-       Руи остановился, потому что Мизуки слушал его слишком внимательно и не перебивая, с беспокойством рассматривая его лицо.              — Прости.              — Не-              — Я— Мизуки, прости, Я не хотел говорить об этом до последнего , потому что я не хочу, чтобы это выглядело, будто я оправдываюсь или пытаюсь обвинить тебя в том, что ты слишком многого от меня хочешь, нет это не так много, просто не быть идиотом, это совсем немного. Просто даже это трудно сделать, потому что я одна большая проблема. Не твоя. Но, Я не хочу, чтобы ты уходил. Пожалуйста, — глаза заслезились от собственной просьбы. Как мантру Руи бормотал тихое пожалуйста, опустив голову.              Мизуки смотрел на него пару секунд, думая о чём-то, и Руи чувствовал, что ему становилось хуже от того, что он снова слышал чужие мысли.       Рука на руке, Руи пытался убедить себя в том, что это лишнее, и тут же поток мыслей оборвался о мягкий кардиган, который упёрся ему в нос когда Мизуки приобнял его за талию. Впервые за месяц с лишним голова Руи была слишком пустой даже для того, чтобы сказать спасибо или ещё раз попросить Мизуки остаться.              На небе просыпались и засыпали мериады звёзд, то прячась за вуалью темных облаков, то выглядывая из-за них. Руи смотрел на небо и на пляшущие огоньки, стараясь не думать.              — Ты тоже это ненавидишь? — спонтанно спросил Руи, вытирая слезы о ткань.              — Ненавижу что?              — Неловкое молчание. Почему людям обязательно нужно сморозить какую-нибудь чушь, лишь бы не почувствовать себя не в своей тарелке?              — Не знаю. Хороший вопрос.              — Только тогда понимаешь, что нашёл по-настоящему особенного человека, когда можешь просто заткнуться на минуту и с наслаждением разделить с ним тишину... [2]              — Да. Знаю. Хочешь помолчать?              — Да, только не смотри на меня так.              — Как?              — Как ты обычно это делаешь.              — Это как?              — Как будто я накосячил.              — Я бы тебе сказал, если бы ты накосячил, — сообщил Мизуки спокойным тоном.              — Правда?              — Ага, — и замолчал.              Небо потемнело, и Руи опустил глаза обратно на Мизуки.              — Ты больше меня не любишь?              — Не знаю.              — Хорошо, что ты не знаешь, потому что иначе пришлось бы говорить. О сложном.              — А ты любишь о простом говорить?              — Да, чтобы понятно было. Но ещё больше я люблю молчать. Не знаю почему. Прости.