Неон

До чего же уныло. Дым от дорогих сигарет и плотно забитого калика стал роднее кислорода, острая смесь парфюмов и чужого пота – ближе тела любой из сотен партнёрш. Кирилл привычно смотрел на единое сплетение тел с высоты вип-балкона, лениво наблюдая за чужими движениями сквозь лёгкую дымку, затянувшую весь клуб. Всё то, что он видел, слышал и чувствовал уходило на задворки сознания, минуя его внимание. Так далеко. Он уже несколько дней не употреблял, но мир всё равно ощущался притуплённо, словно через толстые стеклоблоки. Музыка грохотала где-то в желудке, но мозг отказывался распознавать слова песни, хотя, это и не было упущением. С самого открытия клуба, работающего без единого выходного на протяжении всего года была заложена концепция разного освещения каждую ночь. Семь дней – семь цветов радуги, как бы эти цвета не пытались забрать у свободолюбивой молодёжи. Кирилл воспринимал гротескные чёрные тени и невообразимо яркий, субботний синий цвет как должное, более привычное и безопасное, чем солнечный свет. Выдохнув очередную порцию вишнёвого дыма из кальяна «на одного» он, вальяжно покачиваясь из-за лёгкого головокружения, побрёл вниз, не имея определённой цели. Выходить на дождливую октябрьскую улицу не хотелось, переться в бар, учитывая возможности вип-ложи не имело необходимости. Выцепить очередную симпатичную, но безымянную мордашку? Приелось. А уж танцевать, вливаясь в общий поток потных и жарких тел не хотелось тем более. По мере приближения Гречкина к основной толпе людей на танцполе звук становился громче, температура – выше, запахи – резче. Организм, вопреки эмоциональной невовлечённости, реагировал обострением восприятия. Руки покрывались мурашками, быстро распространявшимися на затылок. Было что-то особенное в том, как люди скрывались в кислотном свете прожекторов, прижимаясь друг в другу в едином порыве спрятаться от окружающего мира. Клуб – плотоядное чудище, в нутре которого льнут друг к другу безумно уставшие, напуганные люди. Каждый со своим собственным грузом, но един со всеми в общем истеричном порыве забыть о всех тяготах. Спрятаться в чудовище, медленно тебя переваривающем. Глаза, прочертив неровную линию по толпе, зацепились за смутно знакомые черты. Веснушки, совсем блёклые в кислотно-синем свете, черты лица, всё ещё не лишённые детской наивности. Узнав Лёшу, Кирилл не испытал ни страха, ни запоздалого раскаяния, ничего такого, что могло бы пошатнуть въевшееся в кости застарелое безразличие. Лёгкий интерес лишь слегка пощекотал под рёбрами, заставляя Гречкина остановить свой взгляд на подросшем парне. За несколько лет он явно стал выше, но его всё ещё легко было узнать. Даже стрижка осталась прежней. Насколько Кирилл мог разглядеть с расстояния нескольких метров, Макаров был сильно пьян, но ещё в состоянии поддерживать себя в вертикальном положении и танцевать с закрытыми глазами. Он не слишком хорошо попадал в ритм, в его движениях не было прирождённого таланта, харизмы или вызывающей раскованности. Ничего из того, что пробуждало бы ассоциации с чем-то, кроме обычного студента, отдыхающего в законный выходной. Но в этих смазанных движениях было отчаяние, попытка выплеснуть весь свой гнев через усталость в мышцах и боль от горящих лёгких. И ему ведь явно не становится лучше. Кирилл не понаслышке знает, что никакие танцы, алкоголь и вещества не могут вытащить тебя из состояния, которое выжигает тебя изнутри. И если он бежал от разрастающейся пустоты, то Лёша бежал от переполняющего его гнева и отчаяния, но исход был тот же – нельзя убежать от самого себя. Ты можешь оставить позади обстоятельства, людей, но никогда не сможешь вылезти из собственной кожи. Гречкин подозревал, что является основной причиной этого отчаяния, так как отец отмазал его от уголовного преследования и он не понёс никакого наказания. Да, ему впаяли штраф и пришлось выкинуть порядочной толщины «котлету» адвокату, но едва ли папенька от такого обеднел. Кирилл не забыл об этой ситуации, но и не думал о ней практически ни одного дня после последнего заседания суда. И если во время процесса он вёл себя откровенно вызывающе, всем своим видом показывая, что у него нет ни совести, ни раскаяния, то сейчас ему было абсолютно всё равно. Но отчего-то именно сейчас, наблюдая за искренними движениями юноши в разношенной футболке, ему стало любопытно. Киру было незнакомо понятие «красоты». Он рассматривал девушек с точки зрения сексуальности, одежду и машины – по их стоимости, а с предметами искусства он сталкивался только на душных официальных приёмах, во время которых он думал только о том, когда сможет с них уйти. И тем не менее, движения Макарова он мог назвать именно красивыми. В них не было той сексуальности, которую он искал в многочисленных «кошечках», не было вызова, но был надрыв. Других людей для Лёши будто не существовало, хотя он и был в самой гуще переплетения потных рук, ног и прокуренных волос. Они оба были словно двумя сосудами. Кирилл был абсолютно пуст, как стакан в космическом вакууме, а вокруг Лёши будто бы постоянно дребезжал воздух из-за напряжения. На одно мгновение в голове Кира проскользнула мысль, что если их тела соприкоснутся, произойдёт взрыв. Яркая иллюстрация тающих в пламени тел затопила сознание, из-за чего ему пришлось подавить в себе желание тряхнуть крашенной головой. Никаких резких движений. У него не было определённого плана действий, только необъятная тяга к чему-то настолько живому. Эмоциональному, отзывчивому, притягательному в своей уязвимости перед триггерами. Этот оголённый провод так и просился в руки, привлекая яркими искрами. И Кирилл шёл, тянулся всем телом к сияющей смертоносной молнии. Забыться. Забыть. Отдаться. Моменту, синему свету, угольным теням, блеску разнокалиберных страз и шиммера на чужих лицах. Раствориться в запахах, в выпитых разноцветных шотах, в соли, оставшейся на губах после текилы, в наспех выпитом энергетике. Вытеснить из головы бесконечных набат одиночества и горя, не умолкающий с самых похорон. Он не становится тише, он давит на виски и раскалывает рёбра на мелкие щепки с каждым ударом сердца, он поселяется комком в горле и бесконечной бессонницей. Горе следует за ним ежесекундно, нехотя отдавая его беспокойному сну только тогда, когда Лёша больше не может оставаться в сознании. Никакие вещества не могут заменить эту горечь на языке сладостью, как бы он не пытался. Чувство потери сравнивать с дырой в душе было бы до кощунства избито, но правы все те, кто это сравнение использует. Только вот в отличие от физического пустого пространства, её невозможно залить. Она не зарубцуется, не затянется, организм не проведёт на её месте новую сеть из нервов и сосудов. Она уродливо смотрит своей пустотой и обугленными краями плоти, терпеливо ожидая того момента, когда ты провалишься в неё, подобно уроборосу сам себя пожрёшь. Почувствовав жаркое дыхание на остро выступающих позвонках, Лёша инстинктивно потянулся за контактом, оставив все мысли на задворках сознания. Было только желание сделать хоть что-то. Неважно что. Что-то. Незнакомец с ощутимым нажимом провёл рукой по его предплечью, перетекая лицом к нему, словно змей. Горячий воздух с нотками вишни обжёг его губы, пощекотав пробивающийся пушок над губой. «Да и хер с ним» промелькнуло в голове Макарова, прежде чем чужие губы опалили его собственные, чувствительные из-за привычки их кусать и солоноватые от пота. Свежий запах дорогого парфюма пощекотал ноздри, лёгкий сосновый аромат почти что напомнил Лёше о чём-то болезненном. Он отмёл это странное ощущение, позволив незнакомцу слегка оттянуть искусанную нижнюю губу. Глаза открывать совсем не хотелось - личность человека, обратившего на него внимание была не важна. Целоваться с человеком, ни пола, ни возраста которого ты не знаешь было совсем не в его характере, но конкретно в этот вечер у Макарова сдали нервы. Предохранители сгорели и развеялись пеплом по душному помещению клуба. Это было грубо, жадно, будто Лёшу пытались испить досуха. От поцелуя стало ещё жарче, воздух вокруг будто раскалился и Макарову показалось, что открой он глаза – увидит, как из-за температуры плывёт картинка перед глазами. И как только он об этом подумал, стало ещё жарче и теснее – незримый партнёр прижался грудной клеткой, руками, железными тисками приковав к себе. Из жадности, стало быть. «Парень», запоздало промелькнуло в его голове. Лёша не хотел проявлять инициативу, отдаваясь крепким и явно умелым рукам. Он позволял происходящему происходить, по ходу дела определяя свои границы дозволенного. А они, судя по всему, распространялись достаточно широко, подпитанные алкоголем и отчаянием. Он с отрешённостью человека с раком на последней стадии ощущал, как чужие губы отбирают у него часть того хаоса, который годами циркулировал у него внутри. Даже не ощущал скорее, а лениво регистрировал, будто бы по привычке организма записывать всё, даже самую бесполезную мелочь. А неведомый партнёр пировал. Он будто руками разламывал ему грудную клетку, раздвигая рёбра и с жадностью, подобной голодному животному, разрывая плоть на собственных руках прорывал себе путь к нутру Лёши. Их кровь смешивалась, пока Кирилл пробирался глубже в мышцы, кости, кровоток. Заполняя собой всё пространство, оставшееся на том месте, где когда-то билось сердце. Билось по-разному, билось от радости, от горя, от мимолётных эмоций и крепких чувств. А теперь на его место пришли жадные руки очень жадного и голодного до чувств человека. Он голодно облизывал чужие губы, по-животному кусался и слегка оцарапывал кожу, не скрытую за тканью поношенной футболки. Иногда спускался ниже, невесомо целуя линию челюсти и оставляя пылающие засосы на шее. В какой-то момент он с довольно неуместной в контексте нежностью поцеловал Лёшу в щёку и… И в один момент всё исчезло. Словно пыль сдули со старого шкафа. Кожу снова обожгло, но не лихорадочным теплом чужого тела, а холодом лёгкого ветерка, поднявшегося от чужого движения. Лёша слегка покачнулся, инстинктивно пытаясь продлить своё облегчающее опустошение. Но больше ничего не было, только части тел других, чужих людей, соприкосновение с которыми не несло никакой эмоциональной нагрузки. Он медленно открыл глаза, ожидаемо натыкаясь на безразличных и безликих посетителей клуба. «Ушёл».