Чернота

Скар разбивает колени. Теряет равновесие, тихо – совсем не удивлённо – матерится себе под нос и падает на асфальт, чуть проезжаясь по нему. Неприятно. Скейт ударяется о бордюр, останавливаясь, но Скар даже не смотрит в его сторону; не слышит, поглощённый сжираемыми изнутри мыслями и басами, ударяющими в его черепную коробку. Ничуть легче не становится, кстати. Тяжело вздохнув, он раскидывается звёздочкой на асфальте. Смотрит в чёрное – без единой звезды – небо и ощущает, как эта самая беспросветная чернота пожирает его. Заседает где-то под уставшим, израненным и слабо бьющимся сердцем, и покидать его никак не хочет. Сигареты – дрянь, музыка – вся какая-то надоевшая и неподходящая, ночные улицы – пусты, да настолько, что ещё большей тоски нагоняют. Скар устал. Устал так сильно, что лежит ночью в наспех накинутой толстовке на грёбанном асфальте в ближайшем от дома парке с кровоточащими коленями. Собирается ли он что-то с этим делать? Вряд ли. Чернота поглощает его настолько, что ему хочется с ней срастись; потерять человеческую оболочку; провалиться сквозь землю, не оставив после себя ничего. Был Скар или не был – какая, к чёрту, разница. Но на телефон приходит уведомление, на мгновение делая музыку тише, и Скару приходится пошевелиться. Становится только хуже: грубые слова, написанные его матерью, поднимают только улегшуюся в его душе бурю вновь. Руки трясёт, дыхание сбивается и глаза слезятся. Хочется что-то сделать. С собой или с кем-то – опять-таки – не важно. Просто хочется. Подорвавшись на ноги, Скар вскользь оглядывает свои колени: мерзкие. Такие, как и он сам. Тупая боль слегка отвлекает от бесконечного потока мыслей, и Скар наконец вновь хватает в свои руки доску. Дешёвую и потрёпанную, пережившую на пару с владельцем столько грязи и ставшую чем-то родным. Тем, что помогает отвлечься и спастись хотя бы на время. От матери или самого себя – не важно. Главное, что помогает; всегда помогает. Хотя сегодня, Скар чувствует, чернота под сердцем требует чего-то другого. Того, что ему не может дать доска, ставшая верной спутницей в его короткой жизни. Обернувшись, Скар утирает слёзы в уголках глаз грязным рукавом. Отчитывает самого себя мысленно и надеется, что к моменту, когда он окажется на ненавистном пороге «дома», его лицо не будет заметно опухшим и красным. Потому что нельзя показывать свои слабости; нельзя показывать, что он чувствует. Музыка плавно стихает, уносит за собою мысли ровно в тот момент, когда Скар пытается собраться и прийти в себя; ровно в тот момент, когда его неожиданно окликают. И, казалось бы, приехали – мало ему проблем было, теперь его ещё и изобьют в какой-то подворотне. Но Скар оборачивается и застывает на месте: он ничуть не похож на кого-то из местных хулиганов, чьи лица он уже успел выучить наизусть. Его светлые волосы в принципе сложно перепутать с чем-то ещё, и Скар задерживает дыхание. – Скар! – тепло и мягко, обволакивающе, так, как может только он; так, что вызывает привыкание. – Что случилось? – солнышко меркнет мгновенно, наполняясь доверху волнением. Всё также плавно, всё также красиво и так, что глаз оторвать невозможно. Скар наблюдает за Казухой так долго, впитывая, как губка, каждую его эмоцию или действие, что последний оказывается совсем близко. Сбито дышит настолько близко и громко, что это слышно даже сквозь наушники. – Скар?.. – Казуха внимательно вглядывается в его лицо, изучает, и всё сразу же понимает. Становится чуть грустнее, но старательно пытается сделать вид, что ничего не изменилось. – Давай я тебе помогу, – засуетившись, он начинает искать что-то в своём рюкзаке. А Скар просто наблюдает. Вроде бы хочется что-то сказать, вроде бы даже нужно что-то сказать, но слова разбегаются в стороны, покидают его глупую голову рядом с Казухой, который дрожащими от волнения руками достаёт пластыри и салфетки. Каждый из них знает, что пластыри эти Казуха носит только из-за Скара, но предпочтёт промолчать. Потому что неловко – им обоим. Чувства – слишком неловкие; прикосновения – робкие; разговоры – обо всём и ни о чём сразу. Потому что Скар говорит загадками, а Казуха эти загадки считывает с полуслова. Когда Казуха садится перед ним, чтобы промыть очередные раны – иногда ощущение складывается, что они взаимодействуют друг с другом только из-за них, – Скару становится до одури неудобно перед ним. Вновь хочется провалиться сквозь землю, но теперь уже по другой причине. – Холодно же, – мягкий взволнованный голос разрезает тишину, когда Скар точно так же садится на асфальт, глупо поглядывая на обеспокоенное лицо. И смотреть на него настолько невыносимо, что слова из его глотки неожиданно хрипло прорезаются: – Ничего страшного. И больше ничего. Но Казуха не жалуется – у него перед глазами сидит преисполненный апатии Скар с запёкшейся на коленях кровью. И если первое исправить будет сложно, то позаботиться о бледной и тонкой коже он может прямо сейчас. – Опасно кататься по ночам, – тихо говорит Казуха лишь бы не находиться в давящей тишине. Прикасается к мерзости осторожно и нежно, так, как может только он. Чтобы приятно и до мурашек. – Я потерял равновесие, – слабо отмахивается Скар. На самом деле, он благодарен Казухе, только вот не знает, как это чувство выразить. Оно поперёк горла каждый раз встаёт, вылезая колкими фразами. – А если врезался бы куда, – заломив брови, выдыхает Казуха, приклеивая пластыри. Самые обыкновенные, бежевые, но ужасно сильно выделяющиеся на бледной коже. Как и шрамы. Многочисленные мелкие шрамы тоже выделяются на его теле. Отдают ноющей фантомной болью каждый раз, когда становится плохо; когда отчаяние и чернота берут верх. Как сейчас, проще говоря. Скар жмурится. – Мне… нужно домой, – пытается прозвучать уверенно, но Казуху такой дешёвой игрой не обмануть. Он хмурится. – Вы поссорились, – не спрашивает, а констатирует факт он, и Скару не остаётся ничего, кроме как тяжело выдохнуть в согласии. Казуха прикасается к нему всё также аккуратно и робко: тычется кончиками пальцев в зажатый кулак, после переплетая пальцы. Становится теплее. И как будто бы легче. Глаза у Казухи тоже тёплые. Он смотрит всегда так нежно, что сердце щемит, а чернота становится меньше, временно отступая. И Скару хочется, чтобы она ушла насовсем, но вслух сказать об этом слишком тяжело – не просить же Казуху смотреть на него всегда вот так. – Почему ты не дома? – вырывается слишком резко, и Скар прячет взгляд, рассматривая их сплетённые вместе ладони. До дрожи приятно. – Задержался в гостях у Хэйдзо, – Скар чуть выгибает бровь и поспешно тушит в себе зачатки ревности. Не здесь и не сейчас. Воцарившаяся тишина душит, и Скар не находит больше слов, кроме как: – Мне всё ещё нужно домой, – вновь повторяет, но не до конца понимает зачем. Скар путается в своих мыслях и чувствах, разрываясь между желанием убежать как можно скорее от Казухи и прижаться к нему близко-близко, чтобы каждой клеточкой ощутить его тепло. – Но она… – Казуха прикусывает губу, сжимая костлявую ладонь в своей крепче. – Да. И они понимают друг друга, продолжая молчать. Скар – борется с внутренними демонами, Казуха – пытается отыскать и собрать по кусочкам всю свою смелость. Чёртов телефон вновь прерывает их обоих, и Казухе хватает одного взгляда на лицо Скара, чтобы понять, что там. Скар делает глубокий вдох: как бы приятно ему не было, нужно как можно быстрее валить отсюда, чтобы не сделать себе ещё хуже. Вроде бы такая простая и понятная ему мысль, но… Скар не может. Сомневается. Сидит на месте, не шевелится, дышит через раз и ждёт. Ждёт, что Казуха сделает что-то. А Казуха внутренне умирает, рушится по частям, потому что сделать первый шаг так страшно. Но ещё страшнее видеть, как Скар ломается с каждым днём всё сильнее; как он гаснет, утопая в собственных мыслях; как он буквально кричит всем своим видом о том, что нуждается в помощи, но молчит, лишь пожирая Казуху своими невозможными тёмными глазами. Сможет ли он помочь? Хватит ли у него сил, чтобы справиться со всеми демонами, сидящими внутри такого хрупкого и ранимого Скара? Казуха не знает, а потому боится. Сидит в нерешительности и пилит взглядом их сплетённые воедино ладони. Такие мимолётные прикосновения всегда будоражили его, переворачивая мир внутри. С каждым разом хотелось всё больше и ближе, и Казуха видит, что это желание – обоюдное; видит, что Скар точно также не может отвести взгляда от их ладоней, цепляясь за него, как за спасательный круг. Хэйдзо, конечно, конкретно вынес ему мозг вечером, выставив за дверь с решительным настроем действовать, но… Увидев разбитого и опустошённого Скара, Казуха растерялся. Единственная мысль, которая билась тогда в его голове: «Позаботиться, обнять и защитить». И бьётся она до сих пор, отплясывая волнением, которое не даёт нормально вздохнуть. Казуха прикрывает глаза и сжимает костлявую ладонь ещё сильнее. Вцепляется в неё мертвой хваткой, когда обветренные губы всё же произносят долгожданное: – Пойдём ко… мне.