Лисогон

      Сколько себя помнила, Шулинь всегда боялась Моцзэ. А как не бояться? Он же всё-таки с самого детства воспитывался Санктус Медикус. Его разум пропитан мыслями о величии Яоши. Его тело — машина для убийств. Его техника — прятаться в тени. Он молчаливый, незаметный и жёсткий — жестокий? Его попыткам убить генерала Фэйсяо уже никто не ведёт счёт, кроме Шулинь с её болезненной наблюдательностью и склонностью запоминать незначительные вещи.       С момента его появления во дворце Яоцина Сяньчжоу он пытался убить её двести двадцать один раз. Сегодня перед обедом был двести двадцать второй. Услышавший её считающий шёпот Цзяоцю сказал, что это красивое число. Ужас.       Шулинь знает, почему боится на самом деле. Потому что она маленькая и слабая. Потому что она лишь чудом и милостью Ланя пережила страшную войну. Потому что если бы не Цзяоцю и Фэйсяо, её бы уже давно не было на этом свете. Ей некуда было идти тогда, но внимательный Цзяоцю смог разглядеть в её тщедушном теле зерно силы, посаженное Яоши, верно, по ошибке. Да и не сила это даже — так, способность исцелять чуть быстрее, чем лекарства, останавливать кровь без бинтов и обеззараживать раны без антисептика. Такому любой может научиться, если захочет, но генеральский целитель почему-то решил, что Шулинь особенная, поэтому и предложил ей стать кем-то вроде его подмастерья. То есть медсестрой.       Поэтому, когда Фэйсяо привела в лазарет Цзяоцю одного из выживших из разгромленного ею оплота Санктус Медикус, именно Шулинь поручили осмотреть и обработать раны волком глядящего на всех юноши.       «Считай это своего рода внеочередным экзаменом», — сказал ей тогда наставник, с налётом любопытства разглядывая небольшой, но внушительный по глубине след от укуса. Этот мальчишка прокусил руку генерала даже сквозь плотную одежду! А что он мог сделать с ней, с хилым лисёнком без доспехов и оружия?       Но, кажется, юноша не собирался проявлять к ней активную враждебность. Он просто смотрел на неё исподлобья, плотно сжимая губы, пока Шулинь нервно подёргивала обрубленным хвостиком, не зная, как к нему подступиться. Она даже не видела на нём внешних повреждений, но обострённые инстинкты подсказывали ей, что он был сильно истощен как морально, так и физически.       А ещё он дурно пах.       Бросив короткий взгляд на мило беседующего с Фэйсяо наставника, Шулинь кое-как взяла себя в руки. Генерал не стала бы приводить кого попало лично к Цзяоцю. Если этот мальчишка здесь, значит, он заслужил чем-то её благосклонность. Значит, Шулинь должна постараться и осмотреть его как следует, чтобы не упасть в грязь лицом. Значит, бояться ей тоже нечего. В конце концов, как она вообще могла бояться его, когда она здесь — полноправная хозяйка (естественно, под хвостом Цзяоцю), а этот — всего лишь гость?       — Раздевайся, мне нужно тебя осмотреть, — напустив показную самоуверенность, приказным тоном заявила Шулинь, но потом, прижав уши, добавила, понизив голос: — Пожалуйста…       Юноша явно был недоволен, но, впрочем, повиновался. Он медленно стянул с себя рваные футболку и штаны и уже потянулся к нижнему белью, пока Шулинь, вспыхнув, не пискнула и не шлёпнула его по руке. Но зато осмотр прошёл спокойно. Ни ран, ни переломов она на нём не нашла, лишь несколько ссадин, оставшихся после попытки напасть на генерала, и старые шрамы. Он был худым, не очень высоким, но в целом создавал впечатление почти здорового человека. Однако кое-что не давало покоя Шулинь.       — Тебе больно? — шёпотом спросила она, прислушиваясь к его органам через стетоскоп. Он едва заметно качнул головой, думая, что она не заметит, но от её слуха не укрылось даже то, как чужое сердце пропустило удар от волнения. Шулинь медленно подняла на него свои раскосые малахитовые глаза и снова прошептала: — Ты же врёшь…       Лицо юноши исказилось в искреннем недоумении. Он немного призадумался, продолжая то дышать, то не дышать по её просьбе. А она всё продолжала прослушивать его, делая пометки в уме. Организм функционировал хорошо, шумов не наблюдалось, но она бы всё-таки рекомендовала ему включить в рацион побольше ярких фруктов и овощей, чтобы восполнить запас витаминов и справиться с психологическим напряжением… Впрочем, его питание — уже не её дело.       Вынув из пушистых ушей оливы стетоскопа, Шулинь вновь оглянулась на своего наставника и генерала. Те были увлечены беседой: Цзяоцю, задрав подбородок, загибал пальцы, наверное, как обычно размышляя, что можно подать на ужин, а Фэйсяо, широко улыбаясь, одобряла любые его предложения. Специально ли они сделали так, чтобы она осмотрела его? Решили, что раз они оба «молодёжь», то он сможет ей довериться, а ей удастся его разговорить? Вот так глупость. И зачем это им вообще…       — Может… имя своё хоть скажешь? — неуверенно произнесла она, не глядя на юношу. Тот не ответил сразу, выжидающе глядя на неё. Сомневался, можно ли ей доверять? Ну конечно. Шулинь украдкой посмотрела на него, нервно дёрнув себя за угольно-чёрную косичку, и добавила: — Мне в журнал записать просто… и всё.       — …Моцзэ, — наконец тихо буркнул он, сложив руки на груди.       — Мо-цзэ, — по слогам проговорила Шулинь, делая пометку в своём блокноте. — А я Шулинь, — зачем-то тоже представилась, хотя сомневалась, что ему интересно её имя.       Потом она внесла в таблицу все полученные данные о Моцзэ. Записала рост и вес, пульс и давление, группу крови и результаты пальпации. Несмотря на опыты, сотворённые Санктус Медикус, физически он действительно был более чем здоров. За исключением множества старых, уже заживших травм и порезов.       — О Эоны… — не сдержавшись, пролепетала Шулинь, глядя на шрамы, испещряющие его левую руку. — Что же они делали с тобой?..       Моцзэ просто пожал плечами.       — Лечили.       — Скорее уж калечили… — проворчала Шулинь, осторожно втирая в огрубевшую кожу смягчающую мазь.       Он нахмурился и вдруг отдёрнул руку.       — Не говори так, — он упрямо помотал головой, тряся серебристыми волосами-сосульками. — Они меня спасли.       — Это генерал Фэйсяо тебя спасла, — Шулинь тихонько фыркнула, дёрнув хвостом в недовольстве. — Будь благодарен.       — Твой генерал убил мою семью, — Моцзэ сердито уставился на юную медсестру. — За это я её тоже убью.       Шулинь передёрнуло. Уже тогда, глядя ему глаза в глаза, она поняла, что юноша не шутил. Это было даже не обещание, а настоящая клятва — он убьёт генерала рано или поздно. Сделает это однажды, чего бы оно ни стоило. И сказана была его клятва так твёрдо и уверенно, что у неё пробежал неприятный холодок от кончиков тругольных ушей до пяток.       Наверное, именно тогда Шулинь начала бояться — не неизвестности, а самого Моцзэ. Потому что Моцзэ — воспитанник Санктус Медикус. Потому что Моцзэ — почти что живое оружие. Потому что Моцзэ озлобился на Фэйсяо за смерть своих поработителей-родственников. Он не знал другой жизни, поэтому считал, что то, как он жил, было правильно. Легко ли будет его перевоспитать и объяснить, почему он не прав? Получится ли отвлечь его от мыслей об убийстве?       Шулинь сильно сомневалась в этом.       Между собеседниками повисло отягощающее молчание. У Шулинь волосы на хвосте встали дыбом от исходящей от Моцзэ угрозы, хотя лично ей ничего плохого он сделать не грозился. Но кто мог знать, что на уме у мальчишки? Они ведь все для него тут враги. Она бы даже не удивилась, если бы он и Цзяоцю окрестил своим противником за то, что тот генерала лечит.       Когда к ним вдруг подкралась Фэйсяо и сжала плечи обоих своими сильными руками, тишина прервалась испуганным вздохом Шулинь.       — Да вы, кажется, подружились! — чересчур радостно заметила генерал, переведя взгляд на Шулинь. — Покажешь новичку, где у нас казармы, ладно? Пусть ему комнату определят. И отведи его в душевую. Кое-кому не помешало бы — ха-ха! — освежиться!       Но Моцзэ и Шулинь было совсем не до смеха.

***

      Шулинь знает, почему боится на самом деле. Потому что она плохая лисица. Она не такая ловкая и сильная, как генерал Фэйсяо, она не такая хитрая и опытная, как наставник Цзяоцю. Она так и не научилась стоять за себя и защищаться, даже не научилась убегать. Хорошая лиса всегда сумеет запутать преследователя и замести следы за собой — в буквальном смысле. Но хвостик Шулинь не предназначен для этого — его хвостом и назвать сложно, так, взлохмоченный обугленный обрубок, уцелевший во время войны.       Шулинь трусливая, и поэтому, тайно наблюдая за тренировками Моцзэ, когда он оставался в зале один, она часто ловила себя на мысли о том, насколько он всё-таки способный, целеустремлённый и выносливый. Она видела, как он всё лучше и лучше стал растворяться в тени, учась следить и нападать исподтишка. Она понимала, что с каждым днём он становится всё сильнее и сильнее, сражаясь с Фэйсяо всё чаще и чаще, и поэтому боялась.       Поскольку Моцзэ теперь считался не просто спасённым из лап Санктус Медикус мальчишкой, а новоявленным учеником под началом генерала, Фэйсяо больше не жалела его, отражая его всё ещё безуспешные попытки убийства. Из-за этого он постоянно получал новые порезы, травмы и синяки, и лечение их почему-то продолжали всё так же спихивать на Шулинь. Цзяоцю постоянно находил отговорки, почему не мог сам обработать очередную несчастную ранку или наклеить на царапину пластырь, но Шулинь подозревала, что он просто решил сделать Моцзэ её «персональным» пациентом. Вот у него самого таким пациентом была генерал, так почему бы тогда его подопечной не взять на себя роль лекаря её воспитанника?       Моцзэ ей не противился, но разговор с ним у неё никак не складывался. Когда Шулинь спрашивала, болит ли у него там или тут, он молча качал головой. Когда Шулинь справлялась о его самочувствии, он сухо бурчал «всё нормально». Когда она пыталась ненавязчиво убедить его перестать тренироваться сверх меры и больше времени уделять здоровому сну, он говорил, что и так много спит, а сам чуть ли не носом клевал прямо на стуле.       — Ты можешь… ну хоть что-нибудь сказать мне? — чуть ли не жалобно попросила как-то Шулинь, уже отчаявшись вытянуть из него информацию. — Я ведь не умею читать мысли. Как мне понять, что с тобой не так, если ты ничего не говоришь?       — Ты же врач, — Моцзэ пожал плечами, не глядя на неё. — Это твоя работа — искать, что со мной не так.       — Значит, что-то всё-таки не так? — она попыталась подловить его, улыбнувшись, но тот её попытку пошутить даже не оценил.       Шулинь было неловко и боязно продолжать настаивать. Она знала, что Моцзэ может быть агрессивным. Она не раз видела, как грубо он отчитывал отлынивающих от уборки парней и девушек, служащих с ним; те его недовольство не воспринимали всерьёз, поскольку в их глазах Моцзэ был всего лишь незрелым новичком, а он им потом пальцы ломал, получая впоследствии нагоняй от самой Фэйсяо, разумеется.       Цзяоцю по секрету ей рассказал: Моцзэ готовят к тому, чтобы стать Теневым стражем Яоциона, всюду следовать за Фэйсяо, убивать — и этот факт лишь усилил её страх перед воспитанником Санктус Медикус.       Шулинь поджала губы, не зная, как ей быть. Что делать с упрямым пациентом? Она бы могла попросить помощи у наставника, но знала, что здесь, пожалуй, даже он будет бессилен.       — Я… просто говорить не хочу, — вдруг тихо произнёс Моцзэ, покачнувшись на скрипучем стуле. — Что толку говорить, если всё равно не слушают.       Шулинь нервно дёрнула хвостом.       — Но… я же слушаю?       Их взгляды наконец пересеклись. Моцзэ смотрел на неё внимательно, очень пристально, и по телу Шулинь пробежала дрожь. После их первой встречи прошло уже достаточно времени, чтобы она с уверенностью могла сказать: этот юноша повзрослел. Тренировки и перемены в питании пошли ему на пользу, он начал меняться внутренне и внешне. Моцзэ возмужал.       Но в его острых пурпурных глазах она всё так же не видела ничего, кроме жажды мести.       Моцзэ склонил голову набок, скосив взгляд в сторону.       — Ты машешь хвостом?.. — с недоумением поинтересовался он, ткнув в её сторону пальцем. Шулинь вздрогнула и застыла на месте вместе со своим хвостом. И правда, виляла им, как несмышлёный щенок! Потому что разглядывала его? Потому что засмотрелась на Моцзэ? О Эоны, стыдно-то как!..       Шулинь густо покраснела, на неё накатил жар от смущения. Она опустила голову, завесив лицо волосами, и уставилась на раскрытый перед собой блокнот, так и оставшийся незаполненным. Стиснув ручку, она прикусила клыком нижнюю губу до крови, пытаясь успокоить своё сердце. Почему же она так разволновалась?       — Это… — Моцзэ поскрябал ногтем щёку, тоже опустив взгляд. — Так ты правда слушаешь?       Шулинь застенчиво посмотрела на него и кивнула, с готовностью занося ручку над бумагой.       — Я слушаю — рассказывай всё.       Всё, что захочешь.

***

      Шулинь знает, почему боится на самом деле. Потому что она каждый день видит, как Моцзэ оттачивает свою технику владения клинками и умение прятаться в тени до совершенства. Потому что она подозревает, что однажды Моцзэ всё-таки убьёт Фэйсяо. Погибнет Фэйсяо — погибнет и не представляющий свою жизнь без неё Цзяоцю. Погибнут эти двое — погибнет и ни на что негодная без них Шулинь.       Для Моцзэ убийство Фэйсяо будет знаменовать освобождение, но для Шулинь это будет означать смерть.       Она знала, что Моцзэ знал, что она наблюдает за его поздними тренировками. Ей нравилось смотреть на него издалека, выглядывая из-за дверей, пока он делал вид, что не замечает её, но нравился ли ей сам Моцзэ? Этот вопрос для неё был загадкой, которую Шулинь пыталась разгадать бессонными ночами, когда после очередного «наблюдения» её сердце заходилось в бешеном ритме, а кровь активно отливала от головы к противоположному месту.       Она всё никак не могла отделаться от дурной привычки вилять хвостом, глядя на него.       Шулинь оставалась на тренировках с ним ровно до тех пор, пока Моцзэ вдруг не исчезал из поля её зрения, растворяясь в тени. Это означало, что ему хочется немного расслабиться и поиграть. Тогда она понимала, что пора бежать.

***

      Игра в кошки-мышки для Моцзэ — тоже своего рода тренировка. Хотя Шулинь не мышка вовсе, но и не кошка — лисичка. Поэтому в её глазах Моцзэ — лисогон. Он гонит её по пустым мрачным коридорам, скрываясь где-то в тени. Следует за ней по пятам, не подавая виду, но она и так знает, что он здесь, совсем рядом, дышит ей в спину и следит за её перемещением.       Когда Моцзэ подбирается к ней настолько близко, что может ухватиться за её чёрный хвост у самого основания, у Шулинь сбивается дыхание. Она далеко не боец, никогда не занималась физическими упражнениями, поэтому дыхание очень быстро предаёт её. Её ноги начинают ныть от непредвиденной нагрузки, и она замедляется, тяжело дыша, встревоженно навострив уши. Острые кончики подёргиваются, а кожа покрывается мурашками даже под одеждой, когда Шулинь нервно оглядывается. Она разворачивается и начинает пятиться, глядя на густую дымку на полу, медленно подплывающую ней, словно загоняя в угол.       — Почему ты всё время убегаешь? — раздаётся тихий голос Моцзэ, стоит ему появиться перед ней, всё ещё продолжая беззвучно наступать.       Шулинь поджимает губы, искоса глядя на него. Её зелёные глаза в полумраке горят ярче звёзд на ночном небе Яоцина, и Моцзэ всматривается в них неприлично долго, постоянно норовя прильнуть ближе, заглянуть в их сердцевину, спрятанную за вытянутыми зрачками. Она с шумом выдыхает и шепчет уязвлённо:       — А ты зачем преследуешь?       Моцзэ моргает как будто удивлённо и качает головой, заставляя её вжаться лопатками в стену.       — Не убегала бы — не преследовал.       Шулинь так и не отучилась вилять хвостом, глядя на него.       В такие моменты, как этот, Шулинь испытывает настоящий коктейль эмоций, которому, как полу-целитель, не может найти объяснение. Волнение, смущение, желание, тревога, страх. В горле все слова застревают как ком, а в животе все органы словно завязываются в узелок, который тянет её не в ту сторону. Общеизвестно, что лисий народ обладает особыми феромонами, располагающими к ним окружающих, но ведь Моцзэ не лис! Так почему Шулинь смотрит на него как на самое притягательное сокровище во вселенной? Почему она боится его так, словно он самый страшный яд в мире?       У Шулинь даже мысли спутаны, и когда Моцзэ целует её как всегда поначалу робко и неуверенно, она окончательно теряется. Сердце колотится, грозясь разорваться в любой момент от переизбытка чувств, поэтому она никак не реагирует, когда его язык проскальзывает между приоткрытых губ в рот. У Моцзэ большие мозолистые ладони, и когда они ощупывают её хрупкое лисье тельце, она ощущает его касания всюду одновременно. Он чешет её за ушками, гладит розовые щёки, невесомо касается тонкой шеи, пробирается под рубашку, щекоча мягкий живот.       Шулинь бьёт мелкая дрожь. Она скулит, как собака, и плачет, пока Моцзэ терпеливо задирает её длинную юбку, продолжая оставлять мягкие поцелуи на лице. Она в его руках вся трепещет, словно не лиса, а птица. Ему приходится поймать несколько солёных слезинок на язык, прежде чем спросить очень тихо:       — Я делаю что-то не так?       Он смотрит на неё сверху вниз, нагибаясь, чтобы разница в росте не мешала, и повторяет:       — Что-то не так?..       Шулинь приоткрывает глаза и смотрит на него из-под ресниц, дуя припухлые губы. Она плачет не потому что ей не нравится. Она плачет не потому что ей больно или плохо. Она плачет, потому что боится, желает и боится, что желает. Но как ему это объяснить, когда у неё из горла только всхлипы и возбуждённые завывания вырываются? Она мотает головой, уже сама стискивая пальцами задранный подол юбки, а Моцзэ, не сводя с её лица внимательных глаз, опускается всё ниже и ниже, касаясь её губами прямо сквозь тонкую ткань.       У бедной Шулинь подкашиваются колени, когда мокрые трусики спускаются к лодыжке, а Моцзэ сгибает её ногу в колене, ставя себе на крепкое плечо. Он кусает упругую плоть её бёдер, мажет по ним губами, подбираясь к самому сокровенному месту, которое было доверено исключительно ему. Под действием феромонов или других каких-то чар, Моцзэ лижет её нежно, но постепенно становится жадным, как будто переживает, что не успеет насытиться. Шулинь вся трясётся над ним, хнычет, упираясь лопатками в стену и периодически неосторожно ударяясь затылком о неё. Слёзы капают с подбородка, она зажимает себе рот одной рукой, чтобы случайно не вскрикнуть, но Моцзэ как будто не обращает внимание ни на её громкие звуки, ни на судороги в теле.       Моцзэ привязан к ней. Привязан так же сильно, как к Фэйсяо, которую желает убить, как к Цзяоцю, который готовит ему вкусные обеды. Привязан, потому что Шулинь стала первой, кто действительно выслушал его. Шулинь умеет слушать и слышать, умеет заботиться и переживать, умеет делать приятно и веселить.       Моцзэ знает, что Шулинь не похожа на других лис, но не потому что она трусливая или слабая, как часто любит о себе говорить, а потому что она другая — особенная. У Шулинь самый мягкий и блестящий мех из всех, что он когда-либо встречал. У Шулинь самая тёплая улыбка, самый заботливый взгляд и самый нежный голос. У Шулинь самые интересные истории о травах и цветах, самые милые шутки, которые заставляют его украдкой улыбаться, и самые приятные сказки на ночь и колыбельные.       Моцзэ знает — Шулинь умрёт, если он убьёт Фэйсяо, а он не может не убить её, и эта дилемма вредит ему сильнее, чем болезненные воспоминания о Санктус Медикус.       Она всё-таки вскрикивает, когда Моцзэ проникает в неё длинными пальцами, не прекращая ласкать языком. Лисий хвост беспокойно бьётся о стену, раскачиваясь из стороны в сторону. Шулинь жмурится до ярких пятен перед глазами, вгрызаясь в собственные губы до крови, а он сжимает её руку, стискивающую юбку до белых костяшек, будто для их общей уверенности.       Она до сих пор так стесняется его, что ему самому даже неловко.       Когда Шулинь всхлипывает и изливается на пике, вцепившись в волосы на его макушке, он выпивает всё до последней капли. Шулинь вкуснее всех вин Лофу, и у него, опьянённого каждый раз после её вкуса, становится слишком тесно в форменных штанах. У Шулинь лицо горит, когда он поднимает на неё затуманенный взгляд, облизываясь. На его подбородке и вокруг рта остались её выделения, а он, несмотря на свою дурную чистоплотность, даже не обращает внимание на это.       Шулинь хмурится, хлопая мокрыми глазами, и вытирает лицо Моцзэ краешком своей юбки. Он ей кротко улыбается уголками губ, продолжая на неё глядеть с преданностью и вожделением. Моцзэ выпрямляется и берёт её за руки, крепко держа их, чтобы от неловкости она не попыталась сбежать как обычно. Ничего не говорит ей, просто смотрит, чуть сбивчиво дыша — его горячее дыхание оседает на языке Шулинь, и она его проглатывает, как лекарство, в глубине души понимая, что на самом деле травит себя.       Моцзэ тянет её за собой, и мрачная тень наконец поглощает тихонько пискнувшую Шулинь.