Действительно

      Такамине до безобразия любит свою группу. Столь разношёрстная компания, собравшая абы как совершенно спонтанно, в итоге становится местом, где его не принижают ни за характер, ни за увлечения, ни за прогулы из-за занятий в клубах в школе, ни за неуверенность в себе, как айдола. У него складывается ощущение, словно он обретает кучу братьев. В меру странных, с личными заскоками кто куда горазд, но очень амбициозных. И покидать этот уютный уголок ему не хочется.       Однако Мидори чувствует себя полным идиотом, когда осознаёт свои чувства к Чиаки. Это не восхищение и не желание следовать за капитаном, как за руководителем и наставником. Это идиотская, глупая, абсурдная и несуразная симпатия к нему, как к человеку, с которым хочется находиться вместе постоянно. Хочется слушать его идеи, заряжаться мотивацией, получать от него объятия и улыбку, чувствовать поддержку и делать всё это в ответ.       Только вот с каждым днём становится всё тяжелее. Такамине не эгоист. Он прекрасно понимает, что его чувства могут негативно сказаться на отношениях внутри команды, если вдруг кто-то узнает. И если всё ограничится простым «фу», он будет спокоен. Просто примет тот факт, что его чувства действительно неправильные и омерзительные. Однако если неприязнь зайдёт дальше… Даже думать не хочется про такой исход.       Только вот не смотреть на Чиаки не получается, потому что он всегда перенимает внимание на себя. Не думать о том, что с ним хочется не просто дружбы, тоже. Однако избегание кажется идеей глупой. Голова болит каждый раз, когда Такамине придумывает очередную причину для того, чтобы пропустить хотя бы один день плановых репетиций или встреч. И каждый раз болит сильнее, когда он всё же отбрасывает эти мысли, пишет в групповой чат короткое «извините за задержку, я скоро буду» и бежит, практически врезаясь в проходящую мимо Анзу.       Мидори тяжело выдыхает и отводит взгляд, чуть хмуря брови и до боли сжимая губы в тонкую линию. Чиаки сегодня до безобразия мотивирован репетировать их дебютную песню. Причём свою мотивацию объясняет тем, что нужно помнить истоки. Шинобу и Тетора радостно поддерживают его, но предлагают внести корректировки и немного изменить хореографию в более продвинутую сторону. В конце концов, истоки истоками, но с того периода проходит достаточно времени, чтобы не показать старое выступление на новый лад.       — А ты как к этому относишься? — интересуется Чиаки, смотря на Мидори с блеском в глазах. Такамине опускает взгляд вниз, на свою обувь, и чешет голову, стараясь отбросить тяжёлые воспоминания, связанные с этой песней. Однако в груди свербит гораздо сильнее, чем несколько месяцев назад.       И это раздражает.       — Капитан, ты же прекрасно знаешь, что я буду делать то, что решат остальные, — Мидори поднимает взгляд с кроссовок и неловко улыбается, стараясь скрыть свою нервозность. Ему не хочется.       — Вообще мы давно не исполняли её, — Тетора задумчиво обхватывает свой подбородок пальцами и смотрит в потолок.       — В любом случае это не помешает хотя бы сравнить разницу, — Шинобу воодушевлённо указывает на выключенную камеру на штативе. — Мы определённо выросли с момента, как официально исполняли её в последний раз.       — Это будет весело, Мидори~, — Каната, до этого лежащий на кресле-мешке, вскидывает руки вверх и лениво поднимается на прямых ногах. — Ребята определённо готовы показать свои возможности~.       Он подходит к Теторе и Шинобу и ерошит их волосы, вызывая смешок вперемешку с позитивным возмущением. Такамине встряхивает головой и растягивает губы в подобие нормальной улыбки, пока в груди продолжает свербеть. Мидори в состоянии делать вид, что его ничего не беспокоит, ведь до сих пор ему вполне успешно удаётся скрывать симпатию к Чиаки. Во всяком случае он в этом убеждён.       — Конечно, — Такамине встаёт в свою сценическую геройскую позу и делает серьёзное лицо, — как сказал капитан рейнджеров, мы должны помнить истоки, с которых начинался наш нелёгкий, полный трудности путь.       Чиаки радостно чешет нос, потому что его идею оценивают довольно положительно, а потом даёт Шинобу несколько заданий. Тот шустро устанавливает камеру в нужное место и ищет песню в подключённом к колонкам ноутбуке.       — Кому нужно вспомнить текст? — интересуется Чиаки, оглядывая свою команду. Тетора первый вскидывает руку вверх, привлекая к себе внимание.       — Я подзабыл свою партию, — он смущённо чешет затылок. Морисава серьёзно кивает и шарится в папке со всеми текстами, вручая каждому скреплённые цветной потёртой скобкой листы.       — Тогда двадцать минут на повторение, — он смотрит на наручные часы. — Время пошло.       Мидори садится у стены и облокачивается о неё, закрывая лицо листами, исписанными его же заметками. Перед глазами всё плывёт, но он смаргивает и трясёт головой.       «Всё в порядке, прямо сейчас это волнует только меня…» — Мидори хмурится, обращая внимание на фразу «быть увереннее и не бояться» в углу, и закусывает губу. Заметка будто издевается над ним.       Такамине бегло осматривает остальных, чуть дольше задерживаясь на капитане. Чиаки сидит на полу в позе по-турецки, уперев один локоть в колено и подперев голову кулаком. Парень бегает глазами по тексту и одними губами дублирует его. Голова покачивается будто бы в такт музыке, как и палец, едва заметно стучащий по бумаге. Одёрнув себя, Такамине утыкается в текст, однако перед глазами всё расплывается, а память возвращается к тому моменту, который он хочет забыть.       Те взгляды, тот ступор, то ошеломление. Те слова, сказанные в порыве истерики… Всё это хочется забыть, как страшный сон.       — Мидори~, — Каната мягко касается его плеча, и парень вздрагивает, — время вышло~.       Такамине непонимающе смотрит на семпая почти минуту, прежде чем вспоминает, где находится и чем занимается. Он подскакивает с насиженного места и кивает, а на лице проступает румянец.       — Д-да, конечно… Прошу прощения…       — Ты рассеянный сегодня ещё больше, чем обычно, — подмечает Тетора с ноткой удивления в голосе, а затем широко улыбается. — Соберись!       — Всё в порядке, просто задумался, — Мидори виновато машет руками и неловко улыбается. Всё невероятно плохо, раз это замечают остальные.       — Это тебе не помешает? — обеспокоенно спрашивает Чиаки, подходя к кохаю.       — Нет, всё правда в норме, — для подтверждения кивнув, отвечает Такамине, а затем коротко выдыхает. — Просто задумался.       — Если тебя что-то беспокоит, ты можешь поделиться, — просит Морисава и хмурится.       — Не думаю, что эта такая животрепещущая тема для обсуждения, — Мидори пожимает плечами, а затем переводит тему, заставляя Чиаки нахмуриться сильнее: — Мы же готовы?       — Да, — Шинобу, вырванный из ступора вопросом, подходит к ноутбуку и включает музыку, когда все занимают свои места.       Мидори не может собраться. Он действительно пытается исполнить всё правильно и без запинок. Только вот Такамине опаздывает со своими партиями и нелепо врезается в Канату, почти роняя его на пол. Перед глазами мелькает тот проклятый случай после выступления полугодовой давности. В груди болезненно свербит, из-за чего собраться не получается. Он виновато просит взять перерыв и вылетает из репетиционного зала под негодование Теторы.       Холл пустует, когда Мидори бежит. Он пролетает лестницу в одно мгновение и оказывается в туалете, включая воду.       — Всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке… — словно мантру, повторяет парень сам себе, умываясь ледяной водой и смотря на собственное отражение в зеркале. Всё плохо.       В голове непозволительно много мыслей. Мидори глубоко вдыхает и шумно выдыхает в попытке успокоиться, пока сердце заходится в дикой панике от пробежки.       Ему хочется не думать о том, что было несколько месяцев назад. Хочется, но не получается. В голове творится хаос. Те запертые воспоминания, как на повторе, с новой силой продолжают всплывать в памяти, и Такамине совершенно не знает, что с ними делать. Он уверен в том, что смог отпустить ситуацию, ведь Чиаки так и делает.       — Мидори? — раздаётся неуверенный голос со стороны, и Такамине со стоном осаживается на кафельный пол, в мыслях надеясь, что это просто кто-то из других айдолов решает пошутить над ним и копирует голос капитана.       — Всё хорошо, — повторяет Мидори в очередной раз, оглядываясь и смотря на Чиаки затравленным взглядом. — Я виноват. Это пройдёт через несколько минут.       — Если ты не хотел исполнять песню по личным причинам, мог бы сказать, — Морисава чешет затылок и подходит к кохаю ближе, вынуждая его встать и отступить.       — Нет, всё правда в порядке, — Мидори хмурится и чертыхается от собственного подозрительного поведения. Он сам в жизни не поверит, что у человека, который сбегает с репетиции, а потом находится в туалете в подобном состоянии, всё хорошо.       Не верит и Чиаки. Он настойчиво подступает ближе и резко хватает Мидори за руку.       — Если всё в порядке, вернись на место и сделай вид, что тебя ничего не беспокоит, — почти рявкает Морисава, но вовремя сдерживает себя. Он шумно выдыхает и чуть ослабляет хватку, не выпуская запястья. — А если тебя беспокоит песня, скажи об этом, и мы не будем её исполнять.       Мидори молчит несколько минут, смотря на руку, за которую его держат. Он хмурится, закусывает губу и подходит к капитану ближе, прижимая того к раковине. Чиаки удивлённо отстраняется, упираясь в кафельные борта.       — Я не хочу говорить об этом с тобой, семпай, потому что мы игнорируем моё поведение уже полгода.       Лицо Морисавы обдаёт жаром, когда в него вперивается серьёзный взгляд. Он отворачивается, чтобы избежать его, но две руки по краям от его бёдер будто бы насмешливо напоминают, в каком положении он находится.       — Ты сам просил забыть обо всём, — совсем тихо произносит Чиаки, и Мидори устало упирается лбом в его плечо.       Действительно.       Он знает и напоминает себе об этом каждый чёртов день. Но воодушевлённый их деятельностью капитан всегда рядом. Чиаки позволяет себе в порывах радости обнять Такамине, позволяет себе едва заметно цепляться за чужой рукав, когда все смотрят страшные фильмы, позволяет блистать на сцене, позволяет находиться рядом и чувствовать себя значимым.       Мидори закрывает глаза. После очередного выступления, когда Чиаки первый и в последний раз наседает за кулисами и бубнит про прогулы репетиций, у Такамине случается нервный срыв. Он в порыве злости прижимает капитана к стене и высказывает всё, что у него успевает накопиться за прошедшее время. И ему оказывается сложно сдержаться и не признаться в том, что всё, что он делает, происходит из-за чувств к конкретному человеку. Что он сто раз всё мог бросить, но не хочет, потому что влюблён, как идиот.       — Да, просил, — спустя время также тихо говорит Мидори, пока сердце долбится о рёбра и закладывает уши. Всё кажется очень неправильным. Их положение неправильное. Его поступки неправильные. Сама ситуация абсурдная. В тот раз его прощают и соглашаются не вспоминать ни о срыве, ни о признании. Но сейчас он вновь закапывает себя. Хочется заткнуться и больше ничего не говорить, чтобы не усугублять положение, но ему кажется, что хуже точно не станет. Опустить себя ниже в данный момент просто некуда.       Чиаки неуверенно касается лица Такамине и поднимает его на уровень своих глаз.       — Тогда почему ты сам можешь забыть об этом? — мягко спрашивает Морисава с тоской. Мидори вздрагивает от неестественной прохлады чужих рук и поджимает губы. Такамине задаёт себе этот вопрос постоянно, однако ни разу не находит правильный ответ.       — Я… Виноват… — Мидори улыбается, но улыбается так, будто до этого совершает все грехи мира. — Мне не стоило тогда так…       Он замолкает и вновь сжимает губы. Холодные ладони будто бы отрезвляют, но прерывать этот контакт желания нет. В голове долбится мысль о том, что он выглядит до безобразия глупо.       — Тогда… Могу я тоже почувствовать вину за содеянное? — спрашивает Чиаки. Такамине непонимающе смотрит на капитана, а затем густо краснеет, когда их лица становятся ближе. Он вздрагивает и пытается отстраниться, но чужие руки на щеках удерживают его на месте.       Секундное прикосновение чужих губ к собственным хоронит последние нервные клетки. Мидори вырывается резко, ловя непонимание на чужом лице, и врезается в дверцы туалетных кабинок, больно ударяясь головой. Чиаки не сдерживает смешка.       — Всё определённо точно не в порядке, — говорит Морисава. Он присаживается рядом на корточки и склоняет голову к плечу. — Теперь я тоже виноват. Всё ещё хочешь в очередной раз пустить ситуацию на самотёк и опять сделать вид, что ничего не случилось?       — Семпай, ты издеваешься надо мной, — Мидори вспыхивает и закрывает лицо руками, игнорируя боль в затылке.       — Я поиздевался бы над тобой, если бы прямо сейчас предложил встречаться, — смущённо говорит Чиаки, отводя взгляд и закрывая половину лица предплечьем. — Потому что мы сидим в туалете, самом отстойном для этого месте.       Мидори вздрагивает, не веря в услышанное. Это же просто шутка, правда? Глупая, нелепая попытка поиздеваться над ним из-за того, что он ничего не может забыть и успокоить своё сердце. Ведь нельзя столько времени любить кого-то безответно. Однако убеждения разбиваются о вид Чиаки: неловкий, смущённый и непривычно тихий, пытающийся скрыть эмоции за руками.       — Тебе это не нужно, — говорит он почти шёпотом, сквозь пальцы смотря на капитана команды. — И это ни к чему хорошему не приведёт, ты же прекрасно это знаешь.       — Мы уже проверили, что случается, когда мы следуем твоему плану, — Чиаки возвращает взгляд на Мидори и улыбается, из-за чего Такамине на секунду задерживает дыхание. — Может, мы тогда попробуем так, как хочу я? В конце концов, ты не можешь знать о моих желаниях, пока не услышишь это непосредственно от меня.       Мидори трёт щеки, чтобы успокоить себя, и поднимается на ноги. Он избегает смотреть на Чиаки, подходит к раковине и вновь умывается.       — Это абсурдно… — тихо бросает он в сторону.       — Кстати, я отдал тебе свой первый поцелуй, — как бы между прочим признаётся Морисава, нехотя встаёт и опирается о раковины в ожидании реакции. И она не заставляет себя ждать: Мидори замирает, а после — резко поворачивается к нему весь красный.       — К… Кто в таком признаётся?.. — испуганно и на повышенных тонах спрашивает Такамине, пока вода стекает с подбородка на шею и мочит ворот футболки. Чиаки молчит, считая вопрос риторическим, и продолжает разглядывать смущённое лицо кохая.       — Почему ты становишься храбрым так редко? Тебе очень идёт настойчивость, — замечает Морисава, задумчиво обхватывая подбородок пальцами. Мидори дёргается и отворачивается, выключая воду. Он хочет что-то сказать, даже открывает для этого рот, но потом сжимает губы и упорно молчит, хмуря брови.       Чиаки вздыхает.       Действительно.       Когда Мидори не хочет разговаривать, с ним не получится поговорить.       Морисава неуверенно и мягко касается тыльной стороны ладони Такамине пальцами. Совершенно не чувствуя сопротивления, но обращая внимание на лёгкую дрожь, он накрывает её полностью и поднимает на уровень лица, едва ощутимо касаясь грубой кожи губами.       — Можно я ещё раз согрешу с тобой? — интересуется Морисава, делая короткий шаг ближе к Мидори. Сердце Такамине как будто пропускает несколько ударов, а он сам замирает в нерешительности. — Пожалуйста…       Мидори вновь краснеет, но всё же поворачивается к Чиаки полностью, переплетая пальцы. Слабый кивок служит сигналом, и Чиаки, кладя руку на затылок Такамине, ненастойчиво притягивает его к себе, вновь касаясь чужих губ своими.       Мидори млеет от столь чувственного поцелуя. Страх того, что над ним издеваются, перемешивается вместе с почти болезненной робкой симпатией. Той самой, которую он трепетно пытается скрыть и никому не рассказывать. Ведь это только его вина в том, что он влюбляется, как идиот. И влюбляется не в какую-то девчонку, а в собственного семпая.       Такамине сжимает пальцы чуть крепче, кладёт вторую руку на бок Чиаки и прижимает его к себе. Ему не хочется быть пессимистом, но из головы никак не уходит навязчивая мысль о том, что над ним просто шутят.       «Но ведь… Семпай не может опуститься до того, чтобы шутить подобным образом…» — проскальзывает в голове Мидори, когда поцелуй становится настойчивее. Морисава отстраняется всего на секунду, чтобы облизать губы, тяжело выдохнуть и вновь поцеловать, уже самостоятельно прижимая парня к раковине и непроизвольно безболезненно сжимая волосы на его затылке. Такамине шумно выдыхает носом, почти издавая стон удовольствия от того, где и как об него потёрлись, и прикрывает глаза. Слабое возбуждение гуляет по телу, собираясь в районе живота, а Чиаки продолжает беззаветно целовать его.       Это всё ещё кажется чем-то запретным и неправильным.       Однако это настолько приятно, что хочется забыть обо всех беспокойствах.       — Mon Dieu, а мне казалось, Чиаки-сан тискается с мистером Канатой, — раздаётся со стороны выхода после короткого присвистывания. Мидори испуганно разрывает поцелуй, а Морисава цыкает, на пятках разворачиваясь к тому, кто им так бессовестно мешает.       — Я говорил тебе, что это не так! — грубо напоминает он, смотря на удивлённого, но улыбающегося Мадару. — Не распускай про меня таких слухов.       — Как скажешь, — коротко отвечает Микеджима, беззлобно хихикает и салютует. — В таком случае оставляю голубков.       Дверь хлопает, и пара остаётся наедине. Мидори в очередной раз вздрагивает, когда Чиаки, всё ещё не отошедший от постороннего вмешательства и упрёка, переводит на него раздражённый взгляд. В груди вновь поселяется сомнение, а сам Такамине делает два шага от Морисавы.       — Извини, я примерно это и имел в виду, когда говорил, что это отстойное место для признаний и предложений, — виновато признаётся Чиаки и ерошит свои волосы. Затем он тяжело вздыхает, смотрит на Мидори и серьёзно произносит: — От своих слов я не отказываюсь.       — Семпай, ты же понимаешь, что нас не поймут? — Мидори боится, а его голос слегка подрагивает от непрошедшего возбуждения. Он не верит в происходящее до последнего, однако очередное прикосновение к ладони пытается подарить покой.       — Всё в порядке, — Чиаки широко улыбается и ерошит уже волосы Такамине, оставляя их в хаосе. — Ты не должен страдать из-за того, что случилось тогда. Мы оба виноваты. Наверное, я всё же в большей степени, раз затянул с разговором настолько сильно.       — Я не… Не хотел тебе мешать этим… — Мидори опускает взгляд в пол, не скидывая ладонь с головы. Ему комфортно. Обстановка хоть и не самая располагающая для подобного, но ему правда это не мешает.       — Зато сейчас ты можешь мне всё рассказать о своих беспокойствах, — Чиаки склоняет голову к плечу и наклоняется вперёд, заглядывая в лицо Такамине. Тот смущается. — Поговори со мной.       — Эта песня… Я не ненавижу её, просто мне так стыдно за то… — Мидори запинается и глубоко вдыхает, чтобы собраться с силами. — Мне стыдно за то, что я тогда тебе наговорил. И я не хотел мешать тебе своими чувствами…       — И я не злюсь на тебя за это, — Чиаки пожимает плечами и переносит ладонь с макушки Такамине на его щёку, гладя её большим пальцем. — Я сам виноват, что не проконтролировал ситуацию хотя бы как старший.       Повисает тишина. Мидори хмурится и поджимает губы. В его голове капитан не извиняется. Он грубо шутит и посылает его, отбирая куртку и звание зелёного рейнджера. Однако реальность оказывается мечтой. Мечтой, в которой отвечают взаимностью. И он хочет верить в то, что это действительно не мечта, а реальность.       — Пошли обратно, ребята, думаю, потеряли нас уже, — Чиаки кивает на дверь и уже разворачивается, но затем останавливается, осматривает Мидори, а затем уже себя в зеркале: красное лицо, опухшие губы и до невозможности счастливые глаза. — Блин…       — Надо остыть, — угрюмо говорит Мидори, запуская пальцы в волосы, а Чиаки не может сдержаться от того, чтобы вновь не поцеловать Такамине.

* * *

      — Вас так долго не было, что я начал переживать! — взрывается Тетора в беспокойстве, когда парни возвращаются в репетиционный зал. Чиаки виновато выставляет одну руку перед собой и извиняется. Мидори издаёт смешок, когда капитан озвучивает нелепую отмазку, придуманную их общими усилиями пару минут назад.       Каната подходит к Такамине и непривычно обеспокоенно спрашивает, всё ли с ним сейчас в порядке. Мидори неловко кивает и извиняется за поведение ранее.       — Я надеюсь, что и с Чиаки у вас теперь всё хорошо~, — Каната улыбается, а по спине Такамине проходит холодок, сворачиваясь вокруг шеи тугим узлом. Неужели про них уже знают? Мадара успевает кому-то рассказать?       — В… В смысле?       — Это ведь не общественный разговор~, — Шинкай склоняет голову к плечу и прижимает указательный палец к губам, словно прося держать что-то в секрете. — Лично я ничего не имею против~. Чиаки тоже нужно быть более смелым в таких вещах~.       — Я… — Мидори вздрагивает и испуганно осматривается на капитана, который уже весело что-то обсуждает с возмущённым Теторой.       — Всё хорошо, Мидори~, — Каната кладёт руку на голову Такамине, робко гладит по волосам и улыбается, — ты излишне строг к себе~.       — Я… — Мидори поджимает губы, смотря на спокойного и расслабленного семпая и не видя в нём и толики ненависти к тому, что его симпатия отвратительна. Он вновь оглядывается на Чиаки, который, будто чувствуя это, поворачивается к ним и широко улыбается.       — Я думаю, сейчас мы можем исполнить её без происшествий, — Морисава упирает кулаки в бока и вопросительно смотрит на Мидори. — С этим всё будет нормально?       Такамине смущается. Он смотрит на улыбающегося Канату и неуверенно кивает.       — Я буду внимательнее, — отвечает Мидори.       — В таком случае повторим? — удовлетворённо кивая, спрашивает Чиаки у остальной части команды. Тетора ворчит, а Шинобу, совсем не понимая ситуации, соглашается.       Мидори почти задыхается от нагрузки, когда песня заканчивается. Они повторяли одно и то же в течение часа, доводя всё до логичного идеала. Во всяком случае, именно последняя версия нравится всем единогласно.       Такамине рукавом стирает пот с подбородка и тяжело выдыхает, устало садясь в один из кресло-мешков, где уже отдыхает Каната, лёжа на животе с согнутыми в локтях руками под подбородком. Мозг обрабатывает информацию тяжело, поэтому Мидори сначала несколько минут лежит без движения, а затем не может сдержать улыбки. Это оказывается весёлым занятием, собственно, как и все остальные, придуманные Чиаки.       — Я же говорил, что будет весело~, — протягивает Шинкай, прикрывая глаза и улыбаясь. Мидори переводит на него взгляд, обдумывает сказанное и кивает.       — Мне кажется, в мире не найдётся ничего, что было бы скучно делать с вами, — Такамине пожимает плечами, а потом вздрагивает от того, что к щеке приложили холодную бутылку.       — Освежитесь немного, — произносит Чиаки с лёгкой улыбкой, ерошит волосы кохая и передаёт ещё одну бутылку Канате. Тот благодарит качанием головы.       — Спасибо, — Мидори рдеет и стирает пот со лба, когда Морисава наклоняется к его уху.       — Я хочу закончить наш разговор сегодня, — совсем тихо, чтобы его мог услышать только один человек, говорит Чиаки. Такамине открывает бутылку с водой, делает несколько глотков, чтобы скрыть собственное смущение, и кивает. — Тогда я буду ждать тебя у кафе в семь.       — Х-хорошо, — с запинкой отвечает Мидори. Чиаки отходит, едва заметно проводя пальцами по его шее напоследок, и возвращается к Теторе и Шинобу, что увлечённо и очень шумно смотрят последний вариант.       — Я рад за вас~, — Каната улыбается, а Такамине, неловко ковыряя этикетку у бутылки, поджимает губы.       — Прости, семпай.       — Вы оба слишком много думаете~, — Шинкай упирает локти в мешок и разводит руками. — Знал бы ты, какие круги он наворачивал вокруг меня, пока думал, как совет попросить~.       — Мне кажется, это не так информация о капитане, которой стоит делиться, — Мидори краснеет от подобных откровений.       — Если это поможет тебе успокоиться и не думать о том, что над тобой решили пошутить, то та~, — Каната пожимает плечами, вновь укладывая подбородок на предплечья.       Мидори не может поверить своим ушам. Семпай не кажется излишне наблюдательным. Скорее незаинтересованным, находящимся где-то на своей волне, но определённо не тем, кто будет переживать за чьи-то шуры-муры.       — Я побегу, у меня ещё дела сегодня были, — сообщает Шинобу, хватая свой рюкзак. Такамине выпрямляется, смотрит на то, как Тетора уходит вслед за ним, и не замечает исчезновения Канаты по соседству.       — Мы остались одни, — делает заключение Чиаки, и Мидори оглядывается на пустое кресло-мешок рядом.       Действительно. Это так неожиданно удобно и странно, что нервный смешок сам срывается с его губ.       — Я думаю, это тоже максимально неподходящее место, — шутит он, запуская пальцы в волосы и откидываясь обратно. Чиаки, пораскинув мозгами и почесав затылок, подходит к двери, запирает её, запихивает ключ в один и карманов, подходит к замершему удивлённому Мидори и присаживается около него на колени.       — Теперь нет, — отвечает Чиаки и неуверенно берёт ладонь кохая в свою. — Мы можем продолжить?..       Мидори не в силах отказать просьбе. Он всё ещё боится и думает, что это одна большая шутка, но свободная рука уже тянет Чиаки к себе. Сердце долбится о рёбра, лицо краснеет, а губы в очередной раз опухают от долгих головокружительных поцелуев.       Мидори очень любит Чиаки, но никогда не скажет ему, насколько сильно.       Чиаки очень любит Мидори, но никогда не признается в том, сколько раз он мучает Канату перед тем, как собрать волю в кулак и поговорить непосредственно с Такамине.