Совершенство линий

      Руки так сильно мерзнут, когда я тебя касаюсь. Я знаю, что это временно, и потом ты немного согреешься, но сейчас, когда ледяной формалин так и норовит затечь в перчатки, кажется, что кожу протыкает тысячами ледяных иголок.       Наверное, если бы ты мог, то взял бы мои ладони в свои, они у тебя всегда были практически горячими, и держал так, пока тепло не разлилось толчками по венам, чтобы осесть и свернуться клубком в сердце. Твоё больше так не может, потому что не бьется. И взять меня за руки ты не можешь тоже. Ты вообще больше ничего не можешь.       Несмотря на это, я изо всех сил стараюсь за двоих - ты такой тяжёлый. Говорят, после смерти тело становится легче на несколько грамм из-за улетевшей души умершего. Ты стал намного тяжелее. Но в этом виноват ледяной раствор формалина - условности сохранения. Иначе не выйдет. Можно использовать куда более дорогие растворы, но этот наиболее дешёвый, чтобы его можно было использовать в таком количестве.       Осторожно подхватываю тебя под плечи и тяну вверх, изо всех сил стараясь делать это медленно. Потом у меня будет ужасно болеть спина, но это не самое важное. Важно осторожно переложить тебя на каталку - мягкое тело сейчас стало слишком хрупким. Несмотря на все усилия, сохранить всё в полностью первозданном виде всё-таки невозможно. Ты не протестуешь, когда я устало роняю тебя на жёсткую поверхность каталки, тебе не больно. Но я надеялась делать всё аккуратнее, отчего осторожно глажу тебя по щеке. Прости, пожалуйста. Я не хочу быть грубой с тобой, ты просто слишком тяжёлый.       Надо идти и готовить инструменты, а я стою над тобой, как дура, и смотрю на серо-желтую кожу. Формалин не самый хороший краситель для неё, но главное, что овал лица почти не поехал. Хотя все равно часть раствора вытекла за это время наружу. Обновлять его приходится каждые несколько дней, и это - словно долгая встреча после расставания. Возможность тебя коснуться. Без холода и формалина процесс гниения снова запустится, а я этого не хочу.       Господи, если ты есть, помоги мне не умереть от этой боли. Но никто не отвечает. Только ты мой бог, тебе одному поклоняюсь и тебе одному служу. Даже сейчас, когда моё солнце уже не может согреть меня своими лучами. Но хотя бы возможность видеть твоё лицо так, практически вживую, а не на мраморе - это уже много. Это уже практически жизненная необходимость, без которой не выходит дышать. Вставать утром и смотреть через стекло резервуара на то, как остатки твоих некогда кудрявых волос, я купила тебе парик, но все не решаюсь надеть его, плавают в мутной жидкости. Или лечь на приставленный к искаженной пародии на аквариум матрас, засыпая, прижавшись спиной к стеклу. С тобой было так приятно спать, обнимая со спины и чувствуя, как руки наполняет живое сопящее тепло, как твоя мягкая горячая кожа натягивается, когда я прижимаю тебя ближе, как ты дышишь и ворчишь, давая прижаться к тебе сзади и закинуть ногу в дурацкой позе... Я чувствую себя Хатико, только мой хозяин никуда не уезжал, и я ложусь возле его ложа на коврике, ожидая, когда он снова меня позовет.       Но ты не позовешь. Ты не позовешь.       Я приду к тебе сама. Даже несмотря на то, что сейчас мне приходится отойти, изо всех сил пытаясь не обнять себя за плечи - тут всегда холодно. Раньше я любила спать с открытым окном, пока ты не начал мне запрещать это делать. Приучил к хорошему: теплое мягкое одеяло, включенные батареи, жаркие объятия. Сейчас их очень не хватает. Но трогать лишний раз ничего нельзя. Даже тебя. Мне хочется проигнорировать всё, я знаю тебя, я знаю, что мне ничего не будет, если я сниму перчатки и хоть всего тебя обтрогаю. Стерильнее, чем в операционной. Но теперь это табу. Бактерии и грибки слишком легко примутся за тебя, когда всё, что тебя защищает - это антисептики и формалин.       Да, есть метод сухого хранения, но мне он не подходит, слишком много нужно условностей, вещей и средств на него. И температура как в морозильнике, уже по-настоящему. Это невозможно для меня. Хотя бы по средствам. Я знаю, что через пять лет серая кожа станет темной и дряблой, несмотря ни на что, и что ткани потемнеют и осклизнут. Но хотя бы несколько лет. Хотя бы год. Пожалуйста. Я не могу тебя отпустить. Не сейчас. Я знаю, как сильно ты боялся лежать в земле.       Когда твоё, сейчас немного ассиметричное и разбухшее, серое лицо станет окончательно неузнаваемым, может быть, я найду в себе силы исполнить твою последнюю волю. Хотя какая она последняя, ведь мы обсуждали это много раз. И куплю тебе самую красивую урну, чтобы сложить туда пепел. Но сейчас я побуду ещё немного эгоисткой. Трубки тянутся к бакам, к аспиратору, я готовлюсь, словно врач к тонкой операции на сердце. Твоё, холодное и замершее, лежит где-то в зашитой грудной клетке. Прости, пожалуйста, мне нужно было получить доступ к органам при создании начальных протоков для бальзамирования. Хотя ты всегда говорил, что шрамы тебя украшают. Этот, большой, незаживающий, стянутый кучей мелких швов и скоб, словно прошёл по моему сердцу, а не твоему.       Руки дрожат. Может быть от холода. Трубка аспиратора всегда очень холодная.       Пальцы нащупывают на твоей шее узелки более толстых ниток и судорожно распускают. Пусть льется на пол, там все равно есть слив. А матрас на возвышении. Артерии - главные центры, куда вливается всё необходимое, сейчас медленно текущее вниз. В частности зона шеи, аорты, бедренные и паховые - лучше выбрать несколько мест для вливания основной части растворов. Кажется, выходить они полностью не собираются, а давить на слишком мягкие ткани я не хочу. Крови там давно нет, но все равно страшно, что останутся пятна, которые не выйдет убрать.       Кожа вспухает, когда в толстую трубку артерии протискивается кончик аспиратора, откачивая жидкости. И снова, и снова. Рука ложится на бледные ляжки, разводя их послушно в стороны. Паховые артерии тоже. Это не противно, но разум отказывается смотреть туда, будто чтя остатки твоей чести. Хотя чего я там не видела, что снаружи, что внутри. В нос бьет острый запах, когда в трубку аспиратора попадает кусочек оторвавшейся плоти. Это место нужно будет обработать - кажется, это часть самого сосуда. Иногда мне хочется отрезать себе слишком кривые руки. Но они необходимы для поддержания твоего тела в неразложившемся виде ещё немного времени, поэтому придется оставить. Ты бы сейчас за такие слова меня укусил, если бы мог, чтобы прекратила. Прямо до мурашек, за мочку уха или острые косточки позвонков на шее. Ради тебя я изо всех сил борюсь с этими мыслями.       Перевернуть тебя очень сложно, но у меня выходит. Внутренние органы тоже лишаются накачанного внутрь формалина, достаточно просто чуть нажать на спину, чтобы он свободно вытек из твоего рта. Взамен него нужно закачать антисептик и глицерин, и лишь после добавлять в раствор формалин - чтобы ткани снова застыли. Искусство бальзамирования заключается не только в сохранении тела, но и в придании ему прежнего вида. Осторожно подсовываю руку под тебя и давлю на еще немного выпуклый животик. Ты всегда был немного мягким, а формалин придает тебе округлость, словно ты набрал несколько лишних кило. Это не страшно. Рука чуть сжимает холодную кожу, и я утыкаюсь головой тебе в плечо. Как же сильно я хочу почувствовать, как ты сам прижмешь меня к себе.       Но это невозможно.       Промывание проходит похоже. Раствор глицерина со спиртом сменяет хинин. Почему-то на губах остаётся горький привкус от одного только его вида. Мне снова нужно будет купить ещё одну бутылку. Промывание требует слишком много жидкостей, которые не так-то легко достать в таком количестве, если ты не учёный или врач. На всякий случай обтираю тебя хинином в наиболее опасных местах - там, где с большей вероятностью могут завестись грибки или бактерии. Голова, подмышки, пах, пальцы ног и рук тоже, осторожно массирую их, растирая по коже препарат. Помнится, ты любил массажи когда-то давно. А мне очень нравилось сжимать и проминать твои широкие плечи. Идеальные, чтобы мои руки на них легли и показались маленькими и тонкими, по сравнению с тобой. Теперь ты остро пахнешь горечью и остатками невысохшего спирта. С холодной кожи он испаряется медленнее.       Я так хочу касаться тебя дольше. Снять перчатки. Но я слишком боюсь, и работы ещё много. Растирания осторожные, но нужно вывести остатки антисептических растворов. Твоя кожа теперь такая тонкая. На местах сгибов рук и ног есть несколько разрывов, которые я кое-как смогла зашить. Нельзя позволять их увеличение, как количественно, так и в размере уже имеющихся. Мертвая кожа никогда не срастётся, а дырки от иглы рвут её еще сильнее, как старую истлевшую рубашку, которую легче выкинуть, чем перешить. Поэтому я с неохотой отстраняюсь. Надо снова наполнить тебя - кожа чуть-чуть морщинит из-за того, что перестала натягиваться изнутри от необходимого давления. Если его не будет, ты начнёшь стремительно ссыхаться, словно мумия. Одних средств от разложения мало. Чтобы сохранить твоё тело дольше, нужно имитировать жизнь.       Звуки медицинского насоса похожи на шум сердца, но не в известном всем ключе. Это скорее не стук, а внутренние шумы, словно клапаны барахлят. Сначала в шею, наполняя голову формалином в смеси с глицерином. Щеки такие мягкие - глажу их, помогая жидкости распределиться хоть немного. Нужно перевязать каждую артерию сверху и снизу. Когда ничего не вытекает, можно нажимать чуть сильнее. Губы у тебя немного подшиты в уголках, чтобы рот не отвисал от собственной тяжести. Но мне нравится брать тебя за щеки и с силой нажимать на эти маленькие области между щекой и местом смыкания челюстей. Помнится, ты находил это смешным, словно я пытаюсь дать собаке таблетку, а не тебе что-то вкусное, когда ты очень занят. Ты вообще очень любил прикосновения к лицу - сейчас оно серое, но даже так трогать тебя приятно. Ткани пока ещё относительно упругие, и я с любовью смотрю за тем, как исчезает ямочка от надавливания пальцем на коже. Ты будто всегда немного нахмурен, хотя швы недостаточно плотные. Всё-таки, внутренности требуют промывания и прочего, поэтому я не могу полностью зашить тебе рот. Но даже эти чуть изогнутые, распахнутые в вопросительной гримасе серые губы смотрятся очень красиво. В жизни было лучше. Но и сейчас их пухлая, пусть и отекшая красота, редкая для мужчины, ещё заметна.       Ты в принципе очень красивый. Даже так. Пальцы пересчитывают торчащие ребра - несмотря на небольшой лишний вес, они все равно были видны. Мягкий и тощий одновременно, этот странный вид телосложения, который не всем идет, но у тебя это сочетание мягкого лица, "медвежьего" типа талии с животиком и при этом выступающих позвонков и линий ребер было красивым. Хрупкий и сильный сразу. Сейчас я чувствую это особенно сильно - спина болит от необходимости тебя переворачивать, но при этом я очень боюсь тронуть тебя как-нибудь не так, пока распределяю вливаемую в аорту и рот жидкость. Животик снова становится виднее, когда аорта сменяется просто ртом - заклеиваю обратно скотчем, чтобы жидкость не выливалась наружу. Спереди тоже надо помять, чтобы новый формалин заполнил кишечник и некоторые крупные вены, ведущие к аорте. На нескольких местах мне пришлось всё-таки сделать надрезы, исхитрившись, чтобы внутренности пропитались в достаточном объеме. Прости меня за это, но этот способ хотя бы действенный. Дедушка Ленин живёт без внутренностей, а твои внутри, хоть и вымытые. Я не хочу вскрывать тебя каждый раз, это рискованно.       Немногое, что я еще могу сделать - это ввести раствор для бальзамирования - он постепенно впитывается в ткани и испаряется. А синяки и пятна скрыть уксусной кислотой. Не нужно обкалывать тебя всего, ведь я делаю это каждый раз. Но наиболее потерявшие в жидкости зоны стоит. Сверху немного танатогеля - хотя бы на наиболее важные части, он тоже подходит к концу. Желатиновые по ощущениям кусочки практически не греются от моих замёрзших пальцев, но с усилием он втирается. По сути, инъекция тот же танатогель - основа все равно формалиновая. Но этот только от наружнего разложения и заветривания. Он и твой импровизированный бассейн. Хрустальный гроб с формалином для моего принца.       У меня трясутся руки от усталости, когда я откладываю шприц и снимаю прилипшие к коже перчатки, под которыми хлюпает сок из пота и мерзко пахнущих медицинских жидкостей. Нельзя тебя касаться так. Нельзя. Когда я смываю всё это, с рук, с лица, шеи, то деру ногтями каждое пятнышко, ещё немного, и просто протру до мяса. Всё, чтобы прийти к тебе обратно. И упасть на колени возле каталки, прислонившись щекой к твоим немного согнутым пальцам. У меня не получилось их распрямить полностью, почему-то. В отличие от остального тела, они жёсткие и до сих пор одеревеневшие. Но я всё еще могу взять тебя за руку. Мы очень мало держались за руки на людях почему-то, и сейчас эта тенденция сохраняется - только дома, за закрытыми дверями. Но так я могу хотя бы создать иллюзию того, что ты держишь мою руку в своей. Тактильный голод не унять, сколько бы я тебя не касалась - всегда хотелось дотронуться ещё. Сжать до хруста, до боли, залезть пальцами под кожу, зарываясь в горячие внутренности, и чтобы ты не сопротивлялся. Хотя ты бы и так не стал, а сейчас это желание почти что выполнено.       Не сказать, что так, как изначально хотелось, но теперь ты не можешь уйти в другую часть квартиры и сидеть там один, когда тебе плохо, отталкивая и уворачиваясь от объятий. Выбора у тебя сейчас не очень много, и я скольжу пальцем по твоему торсу, отчего видно, как в этом месте немного нездорово проминается серая кожа. Формалин и танатогель немного осветляют её и придают лёгкий намек на беж, но недостаточно, чтобы сделать картинку правильной. Взгляни - и в голове всплывёт настойчивое ощущение, что что-то не так. Инъекции в первую очередь направлены на сохранение и удержание тела в прежних рамках, пусть даже с некоторой одутловатостью и ассиметрией. Но придать коже нормальный тон может только танато-косметика, а это еще дороже. И нанести её - значит отказаться от сохранения тела. Потому что вымыть кучу краски и тона будет невозможно, а некоторые снимающие макияж средства и вовсе низведут действие танатогеля до нуля. И ещё я не умею красить.       Когда-то мы накрасили тебе ногти черным, и вышло ужасно. Пришлось спешно стирать, и мы чуть не опоздали на какой-то концерт, куда были очень дорогие билеты. У тебя несколько недель не смывалась даже ацетоном краска из-под ногтей. В конце концов ты обрезал их под самое мясо... Но и тогда лак был виден, пока не сошёл сам собой. Дурацкая была идея. Хотя я бы не отказалась сейчас сделать твои губы чуть живее. Целовать мертвого такая странная штука. Особенно, когда чувствуешь нитки. И нельзя открывать собственный рот - только целомудренный поцелуй в губы, потому что слизистая рта - это огромное скопище бактерий. Ну и тянуться с коленок до твоего лица неудобно. Легче поцеловать тебя в руку, прижимая её к губам, будто в безмолвной просьбе ожить, как чудовище Франкенштейна, и задушить своего создателя.       Лучше бы задушил. Лежать вместе в гробу было бы куда приятнее, чем стоять на коленях у остатков смысла жизни.       Очень сильно мёрзнет спина, почему-то. И болит. Я слишком долго была в согнутом состоянии. Осторожно отодвигаю тебя к краю, насколько мне позволяет ширина каталки. Так можно лечь рядом, совсем немного опираясь на тебя - почему-то во рту остаётся соленый привкус, наверное, слезы. Ты всегда мог сказать, плакала я или нет, как бы я это не скрывала, растирая глаза до красноты. Наверное, я просто не умею лгать. И сейчас попытки убедить себя, что это практически так, как раньше, будто мы просто валяемся вместе вечером после работы, и я как всегда опираюсь на тебя, закинув руку тебе за голову и уткнувшись в тебя носом - это самая фальшивая ложь в мире. Настолько, что даже я себе не верю, хотя мне часто удавалось убедить себя в том, что я ненавижу. Убедить, что люблю невкусные сладости, отдающие на языке бедностью и чем-то мерзко-приторным. Убедить, что могу работать без выходных, а спина болит, потому что продуло, и вообще всё окей, я люблю эту работу. Убедить, что вовсе не боюсь родителей, а лгу им без привкуса вины в горле, что режет комком при каждом созвоне. Убедить себя, что мне вовсе не хочется взять нож и отрезать себя руки, которые не могут сделать ничего так, как нужно. Даже сшить тебе красиво разрез, чтобы не было видно этого уродливого шва, похожего на то, как штопают дети, не державшие в руках иглы. Убедить себя, что я люблю эту жизнь. Даже, когда тебя в ней больше нет.       Убедить себя, что ты остался. Почти такой же. Только мертвый.       Из меня просто отвратительный лжец.