Сон в Купальскую ночь

      Если бы у Минхо было право выбора, он бы в таких сомнительных мероприятиях не участвовал. Но так уж получилось, что всю зиму и весну он пытался выхаркать свои лёгкие и стабильно температурил, поэтому на общесемейном совете, включающем всех, кроме самого Минхо, было решено, что лето он проведёт у бабушки с дедушкой в деревне, занимаясь вдыханием свежего воздуха, а не будет маяться в городе, дыша вредными парами жарящихся котлет для гамбургеров и картошки фри. Почему-то мама была уверена, что на подработку Минхо собирался устроиться именно в Мак, чтобы отвести душу и наконец-то нажраться фастфудом, за который в обычные дни его били по рукам.       Минхо против поездки не был, он был против её длительности! Чё он в этой деревне делать будет два месяца?       Но ничего не попишешь, он получает последнюю отметку в зачётку на страницу с экзаменационной сессией, мама прощально целует его в лоб, Минхо садится в душный автобус и укатывает к чёрту на куличики.       Первое, что он делает в деревне, это вмазывается в куриный помёт по дороге к бабушкиному дому и почти летит в него же, поскользнувшись. Наверняка куча кур специально собралась перед его приездом и диверсионно насрала тут ему назло, Минхо уверен. Неплохое начало летних каникул, да?       Остальное не заставляет себя долго ждать. Проходит всего пару дней, а Минхо уже обгорает плечами, шеей и даже носом, пока полет грядки, оказывается зверски покусан комарами и слепнями с головы до ног, ловит солнечный удар и насмешливое “эй, педик” в спину от кого-то из деревенских. За нос особенно обидно, он настолько обгорает, что начинает лупиться аж несколькими слоями кожи.       За пределы участка он почти не выходит, даже на речку. Дело не в том, что он боится хамоватых обладателей нежной латентности, которая при виде мало-мальски симпатичного парня слезает с них так же легко, как отделяются пластинки слюды друг от друга. Просто он с ними не общается. В детстве ещё дружил с кем-то, строя шалаши и лупя палкой крапиву, а потом всё завертелось с учёбой, и время каникул в деревне сократилось, уступая занятости на всевозможных курсах и в кружках по интересам. Но бабушке это не объяснишь.       Каждый вечер сопровождается её неизбежным бухтением на тему того, что Минхо ослепнет и оглохнет, если столько будет сидеть в телефоне и “сходи ты на дискотеку с девочками познакомься”. Помирающий от жары Минхо расплывается на кровати уставшей после огородных работ лужей и открикивается, что ему и так хорошо. После этого бабушка обычно идёт бухтеть на нерадивого внука к деду, но потом реклама у сериала заканчивается, и Минхо освобождается до следующей.       В этот вечер привычный сценарий ломается тем, что по возвращению из туалета после выхлебывания литра ледяного берёзового сока Минхо на кровати свой телефон не находит. Первым делом он хмурится. Потом упирает руки в бока, изучая комнату, и даже бормочет себе под нос скороговоркой “домовой-домовой, поиграл и отдай”. Телефона по-прежнему нет.       – Ба! – зовёт Минхо. – Ты мой телефон не видела?       – Хватит с тебя телефона, – отзывается бабушка. – Сходи на улицу погуляй, сегодня как раз ребята у речки Купалье празднуют.       – Бабуль, ты прикалываешься? Я же там никого не знаю! – стонет Минхо, пытаясь разжалобить её несчастным выражением лица.       Бабушка непреклонна.        – Вот и познакомишься! А то удумал – приехать в деревню и на улицу днями не выходить! Всё в телефоне и в телефоне своём.       – У, завела шарманку, – ворчит дед, заглядывая в комнату. – А сама? Как не посмотрю, всё в тиктоке сидишь.       – Я там новые рецепты закаток смотрю, – тут же отбивается бабушка.       Минхо сдаваться не хочет и собирается наныть свой телефон назад любыми способами, но планы приходится быстро перекроить, когда бабушка хватается за веник и выпроваживает парня из дома суровым “иди просрись”, будто он шелудивый кот на самовыгуле. Минхо смиряется и плетётся к воротам, засунув руки в карманы. На нём широкие шорты и выцветшая футболка с резиновыми тапками на босу ногу – идеальный лук на купальские гуляния.       – Гляди только под кустом каким не засни! – догоняет его бабушкино напутствие, когда он поднимает громыхающую железную щеколду.       Конечно, Минхо не идёт ни на какое празднование. Дурак он что ли? Побродит с часик и вернётся обратно, не заставят же его до утра на улице куковать?       Он неспешно проходится по деревне, выходит к полям и любуется на закат. На небе уже горят первые звёзды. Облака редкие, перистыми рассеянными дорожками рассекают небо, но луны всё равно не видно – новолуние. Узкий белый серп появится только через день-два. Минхо поворачивает назад, собираясь возвращаться, но справедливо рассуждает, что лучше дождаться темноты, тогда бабушка точно не подкопается.       Он доходит до первых домов и невольно поворачивает голову вправо, по направлению к речке. Он знает, где празднует молодёжь. В детстве с мальчишками жарил там колоски пшеницы под раскидистым старым дубом, бегая окунаться, стоило только коже обсохнуть после очередного раза. Сходить посмотреть что ли? Издалека, конечно. Так, для общего развития.       После заката темнота наступает быстро. Выходит к реке Минхо как раз тогда, когда всё окрашивается в оттенки чёрного. Тьма разбивается только светом далёких фонарей и мигающим огоньком кострища впереди, проглядывающим сквозь ивы и дубы. Асфальтированная дорога под ногами сменяется плотно утоптанной за десятки лет тропой. Минхо бредёт, то глядя вниз, то вперёд. Там поют свою песню жабы и бренчит гитара.       Он останавливается в метрах ста от сборища ребят и засовывает руки в карманы, вздыхает пару раз тяжело. Разглядывает пятна лиц и спины и никого не узнаёт. Кто эта девушка с косами от висков? А этот парень с бритыми полосами на затылке? Хоть бы одно лицо знакомое…       – Ну и пожалуйста, ну и не нужно, – ворчит Минхо, разворачиваясь обратно. Не уходит, потому что гитарист доигрывает какую-то дребедень и начинает что-то смутно-знакомое. Так, вслушиваясь, Минхо сворачивает на мелкую тропу по лугам и идёт вдоль реки. Трава не очень высокая, но сочная и не колкая, косить начнут только через неделю-полторы, да и то дальше у полей. Мало у кого в деревне остались коровы и кони, вряд ли для них понадобится обгрызать всё у реки подчистую.       Ещё секунды три Минхо мучается вопросом, не усадит ли он жопу в клещиное царство, но потом сам себя успокаивает мыслью, что клещи в лесу, а если и нет, то уже спят – всем же нужно когда-то спать в конце-то концов. Он плюхается в траву и обрывает первую попавшуюся травинку, чтобы задумчиво жевать её, упирает локти в колени и смотрит на пляшущий огонёк костра. Песня сменяется песней, к пению добавляется всё больше криков и смеха. Слышится плеск и бултыхание воды под хоровое восторженное восклицание.       Минхо не двигается и даже, кажется, не мигает. В какой-то момент огонёк начинает расплываться перед глазами в размытое оранжевое пятно, звуки людского веселья уходят на второй план, а уши наполняются только стрекотанием насекомых в траве, редким уханьем совы от дубов и лягушачьим кваканьем. Сонливость мягко давит Минхо на плечи, вынуждая его лечь на спину. В голове лениво ворочается понимание, что нужно вставать и идти домой, но он отвлекается на усыпанное тусклыми блёстками звёзд небо и закрывает тяжёлые от усталости веки, соскальзывая в сон.       Просыпается резко, вздрагивая от холода. Ветерок бежит по рукам, поднимая дыбом волоски на предплечьях вместе с гусиной кожей. Минхо ёжится и обнимает себя за плечи, непонимающе оглядывается, хлопая глазами. Теряется, находя себя лежащим в траве, а не в родной тёплой кроватке, но потом вспоминает, что сам пошёл к речке. Он выпрямляет затёкшие ноги, которые были согнутыми в коленях и завалились набок, и медленно встаёт. Заторможено оглядывается, чтобы найти свет костра, и пытается уловить звуки ночного празднования. На секунду Минхо страшно, что все уже разошлись и ему придётся поплутать пару минут, чтобы выйти к реке и широкой вытоптанной тропе до деревни, но взгляд ловит далёкую пляску рыжих пятен сквозь тонкие стволы деревьев, которые идут по самому берегу, и парень мгновенно успокаивается. Минхо такой сонный, что без задней мысли бредёт на огонёк. Он там кого-то не знает? Плевать, познакомится, пускай только пустят погреться.       Кострищ целых три, высоких и жарких. Дерево трещит под языками пламени и рассыпается снопами искр. Люди смеются и танцуют, над лугом носятся звуки дудок, скрипки и даже барабанов, собираясь во что-то ритмичное и игривое.       Минхо вступает в свет костров и невольно останавливается, растерянно глядя на чужой праздник жизни. Никто не стоит на месте, кроме него. Всё движется, хороводы вокруг костров растут и сужаются, отделяются друг от друга и переплетаются, сливаются в один большой и снова разбиваются на части. Люди то и дело с уханьем прыгают через них, парами или по одиночку. И смеются, смеются, смеются.       Кто-то из них замедляется, оборачивается на Минхо, манит с улыбкой присоединится. Минхо почти откликается на зов, но, неосознанно подавшись вперёд, останавливает себя. И пошатывается, когда из-за его спины выбегает девчонка с венком на голове. Она задевает его плечом и хватается за протянутую руку, вступая в круг. Она не единственная, из темноты луга в круг света то и дело вступают другие парни и девушки, резвыми рыбками вклиниваясь в эту мешанину движущихся тел, летящих тканей и волос, украшенных травой и цветами. Некоторые выходят прямо из воды, наплававшиеся до посиневших губ. Минхо смотрит на всех них, и ему одновременно и здорово, и тревожно, будто он гетеро, случайно попавший в центр прайд-парада.       Мелодия сменяется, и люди хаотично разбегаются. Кто-то продолжает танцевать, но есть и те, кто со смехом валятся на землю и друг на друга, жалуясь на гудящие ноги. По рукам расходятся тёмные бутыли, перевязанные толстыми льняными нитями, а у кого и самокрутки, сделанные тут же на коленке. До Минхо начинает доходить.       Пипец, вышел на сборище нариков. Бабушка, выпроваживая его “погулять и подружиться”, вообще представляла себе, что тут творится?       Минхо продолжает изучать окружающих, гаденько обзывая про себя всех деревенских лицемерами. Как он, Минхо, просто красивый от природы-матушки, так пидор, а как вот эти парниши с блёстками на щеках, собирающимися в рисунок рыбьей чешуи, и замазанными тоналкой бледными губами, так нормально, значит. Ещё и ногти нарощенные, острой формы, с пузырьками жемчуга на них.       Но чем больше Минхо приглядывается, тем больше понимает, что судя по всему здесь просто дресс-код на фэнтезийную тематику в деревенском стиле, потому что толкиеновских эльфов тут нет. Зато вон там сидит парень в одних штанах, лохматый, как пёс, и с рисунком шрамов от когтей через грудь. Чуть дальше опять с чешуйками на лицах, только уже девчонки. Мох, ветки, кувшинки, колосья и трава – вот уж массовики-затейники, Минхо аж восхищается невольно. Рядом проходится парень с аккуратными прямыми рожками, торчащими из волос. После него обдаёт жаром и запахом палёной бумаги, что-то ржаво-металлическое оседает на языке. Минхо провожает его взглядом, поднимая брови в удивлении на гибкий тонкий хвост с треугольным кончиком, который извивается, словно кошачий, а не летит за хозяином безжизненной верёвкой, как положено по всем законам физики и прикладного искусства.       – Не пялься! – бросает ему “чёртик”. Глаза у него на затылке что ли?       Минхо даже не успевает додумать эту мысль, как хвостатый парень замирает на месте. Его плечи ширятся, а голова поднимается, когда он делает глубокий вдох.       – Что-то, – начинает он, ведя носом по ветру, и стремительно разворачивается к Минхо, – человечьим духом пахнет!       Глаза незнакомца вспыхивают золотисто-багряными углями, а лицо кривится в страшной гримасе, показывая острый оскал. Минхо со вскриком отскакивает от него. Длинное и тонкое во рту – это что, змеиный язык?!       Вокруг слишком много… существ, чтобы Минхо в них не врезался. Он влетает в кого-то, обдирает руку о жёсткую кору и вмазывается в мох. Пара красных лесных муравьёв ползёт по его пальцам, шевеля усиками. Минхо орёт ещё громче, отскакивая дальше, и… его рука проваливается сквозь чьи-то рёбра на спине, прямо к холодному безжизненному сердцу!       Отсутствие мышц и кожи, видимо, ни капли не мешает. Щекастый парнишка удивлённо оборачивается к Минхо, но ойкает, поведя костяными лопатками, и пытается заглянуть себе через плечо. Зовёт кого-то:       – Ёнбоки, посмотри, пожалуйста, а то щекотно.       Бледный до синевы блондин с чешуйками на висках и плечах тянет к нему когтистые руки и копошится там, вытаскивая шустрого муравья. Сбрасывает его обратно на моховую бороду подошедшего двухметрового мужика, косплеящего бревно, и улыбается синими губами, получая благодарный поцелуй.       У Минхо перестаёт хватать воздуха в лёгких, а в глазах темнеет от ужаса. Он мечется взглядом с одного на другого, и ему кажется, что все на лугу – кем бы они ни были – начали собираться вокруг Минхо, сжимая его, чтобы в конце раздавить. Рогатый парень тянет к нему свои руки, такие же когтистые, как у рыбьего Ёнбоки, только острее и с чернотой у корней. Змеиный язык юркает по губам и острым зубам, приковывая к себе взгляд.       – Ты хоть представляешь, куда попал, человечек? – шипит он Минхо в лицо, но вдруг с рычанием отшатывается, прижимая руку ко лбу. Из-под пальцев сочится тягучее и маслянисто-чёрное, словно нефть, а глаза от гнева снова вспыхивают ярче углей в костре.       – Не трожь! Он со мной, – звучит угрожающее от хмурого парня, только пришедшего с луга. На нём нет ничего этакого, только чёрные майка и шорты, обычные, человеческие, разве что тоже босой, как и все вокруг, и с венком и десятком браслетов и фенечек на каждом запястье – переплетение металла, кожи, ярких нитей и разномастных бусин, даже жёлуди затесались. В руке зажат ещё один камень.       Минхо узнаёт его! Дом в конце улицы с зелёными воротами! Он бросается к парню навстречу, но мычит от боли, когда первый хватает его за плечо и вгоняет когти в кожу.       – Совсем страх потерял кого попало к нам на костёр таскать?       – Забыл у тебя разрешения спросить! – огрызается тот в ответ и насмешливо склабится. – Пусти, Сынмин, или хочешь рожки обломать?       – А силёнок хватит, травник?! – ведётся на подколку Сынмин, дёргаясь вперёд, но между ними вырастает тот самый парень со шрамами на груди – Минхо не хочет предполагать, кто он такой, – и распихивает их в стороны.       – Успокоились! – рычит он.       Щекастый полускелет влезает ему под руку, вставляя свои пять копеек:       – Ребят, правда, ну чего вы ругаетесь опять? Праздник же!       Под воздействием его улыбки неудавшиеся драчуны перестают дыбить спины и расходятся. Рогатый кидает на Минхо последний прожигающий взгляд и скрывается среди танцующих у другого костра, втянутый в круг зеленокожей девушкой с соломенными волосами. Спаситель Минхо хватает его за руку и тащит за собой в противоположную сторону, заглядывает в лицо цепким взглядом.       – Тебе ничего не сделали? – еле слышно спрашивает он, и Минхо трясет головой, с силой сжимая его руку в ответ. – Помнишь меня?       – Чанбин? – полувопросительно говорит Минхо. Ледяной страх начинает отпускать, и плечо наливается пульсирующей болью. Кое-кому явно не мешало бы на маникюр прогуляться и переписки девушки проверить, недоумку рогатому!       Чанбин кивает и мимоходом проверяет его плечо, бросает:       – Ерунда, до свадьбы заживёт. – А потом начинает язвительно душнить: – Бабушка не учила, что на праздновании Купалья спать нельзя? И смотреть нужно, к кому на костёр выходишь? Ты слепой или просто безголовый?       Минхо обижается. У него тут потрясение на потрясении, а ещё и ругать начинают, вообще беспредел! Он пытается вырвать свою руку из крепкой хватки, но Чанбин не даёт, сжимая пальцы до боли.       – Куда собрался? До утра от меня не отходи, если жить хочешь.       На фоне всего происходящего формулировка нового-давнего знакомого пугает Минхо до усрачки. Он застывает сусликом, вылупившись на парня, и чувствует, как кривится лицом. Он не виноват, честно, просто реально же страшно.       Чанбин со вздохом тянет его за собой и просительно тянет руку к рядом сидящему парню, который без слов протягивает ему бутыль. Её Чанбин и пихает горлышком Минхо в губы, а тот послушно делает добрый такой глоток, после которого давится и выкашливает половину обратно.       – Это что за сивуха? – сипло спрашивает он, пока Чанбин с улыбкой и не морщась тоже прикладывается к бутылке. Передаёт Минхо снова со взглядом “давай-давай”.       Наверное, это не лучшее решение, но Минхо принимает и снова пьёт, делая мелкие осторожные глотки. За жаром спирта проступает терпкий травяной вкус. В голову вдаривает мгновенно и расползается по телу волной расслабленности и веселья. Зачатки нервной дрожи отпускают, и даже пальцы в чужой ладони держат уже не так крепко.       – Молодец, – шепчет Чанбин, возвращая бутыль обратно. – Теперь только не засни. Я скажу, когда можно будет, хорошо?       Минхо кивает, и весь мир кивает ему в ответ. Парень улыбается, пьяно хихикая в кулак, и с любопытством смотрит вокруг.       У страха глаза велики. Ещё секунду назад ему казалось, что все смотрят на них, на него, готовые выпустить клыки-когти, но сейчас перед собой он видит только множество веселящихся людей. Кто-то ругался? Да и что, у того костра вообще уже дерутся и толпа подбадривает драчунов галдением и улюлюканьем. Музыка продолжает играть, а люди – люди ли? – носятся и смеются, прыгают через костры и поют песни. Минхо больше не тревожно, только здорово. Он дёргает Чанбина за руку.       – Пошли к ним!       Тот стопорит его, перебрасывая ему на запястье пару своих браслетов, поучает наставительно:       – Не снимай до утра, понятно?       Минхо всё понятно, особенно то, что он хочет танцевать. Чанбин на его энтузиазм только улыбается с восторгом и неверием и бежит чуть ли не первее к ближайшему хороводу.       Они носятся по кругу в одну сторону и в другую, змеистой цепочкой кружат вокруг костров, а в какой-то момент разбиваются, подвластные ритму барабана. Минхо тоже отскакивает в сторону, теряя Чанбина из вида, и оглядывается, пытаясь сориентироваться. Он у самой реки, в которой почему-то никто не купается, но вот у полоски влажного песка на берегу…       Минхо любопытно приглядывается, различая знакомую троицу. Парень со шрамом на груди лежит на спине прямо на мокрой земле, пока его ноги окатывают мелкие волны. С одной стороны от него расположился светловолосый Ёнбок с чешуйками на щеках, а с другой – щекастик с примечательной спиной. Он целуется сначала с одним, а потом с другим. Не по-детски и быстро, а долго и горячо, Минхо даже через музыку их слышит. А когда Ёнбок и щекастик целуются друг с другом, их руки, до этого гладящие чужой живот и грудь, скользят вниз, встречаясь там и бесстыдно забираясь волку в штаны. Тот глухо стонет. Блестящая от пота шея напрягается, показывая рисунок вен.       – Хорошо, Чани? – шепчет Ёнбок, разорвав поцелуй и прикусывая ему кожу у подбородка.       – Наш послушный мальчик, – второй слизывает каплю пота у уха. – Поскулишь для нас?       У Минхо по ощущениям щёки полыхают не хуже костров, и куда уже больше, но потом Чан выгибается под чужими руками и стонет совсем тонко, сбивается на хныканье в конце, и у Минхо аж в голове шумит и из ушей вот-вот дым повалит. Кровь стремительно ударяет в пах, и шорты перестают быть удобными.       – Я же сказал не отходить от меня! – врывается в их тихий мир недовольный окрик Чанбина.       Минхо оглядывается на него, но тут же возвращает взгляд к застигнутой троице. Те не пугаются и даже не стыдятся ни капли, что их застали. Чан вообще не заметил посторонних, реагируя только на то, что руки у него между ногой замерли. Он стонет уже жалобно, тянется губами, и Ёнбок отрывает он нарушителей спокойствия недовольный взгляд, отвечая на поцелуй, пока щекастый расплывается в озорной улыбке, подмигнув Минхо, и снова двигает рукой, продолжая смотреть ему в глаза. У того от такого даже ноги слабеют.       Он стремительно отворачивается к Чанбину, слыша смех у себя за спиной, и прикрывает горящие уши.       – У меня встал, – сообщает мимоходом, хватая Чанбина за руку и утаскивая за собой в темноту луга.       Чанбин за спиной тяжело вздыхает.       – Тебе никто не говорил, что ты беспардонный?       – Прямолинейный, – поправляет Минхо. – Это семейная черта.       Он останавливается, выйдя чуть дальше за границы света, и глубоко дышит пытаясь успокоится. Не помогает, и он уже сам скулит, переминаясь с ноги на ногу, пока член в шортах огнём горит и отказывается усмиряться без активных действий.       – Слушай, а ты по девочкам или по мальчикам? – с надеждой оборачивается Минхо на Чанбина.       – Би, – осторожно отвечает тот, явно что-то подозревая.       Лягушки выквакивают вдалеке песню спасибо.       – Возрадуйся, ты вытянул лотерейный билет, – торжественно объявляет ему Минхо и тянет к себе за затылок для поцелуя.       Естественно, тот почти сразу начинает отбиваться, не веря своему счастью, и Минхо поддаётся, но крепко держит за шею, чтоб не вырвался.       – Ты совсем того?.. – хватает Чанбина напополам с загнанным дыханием.       – Я тебе не нравлюсь? – деловито уточняет Минхо, зарываясь пальцами в его волосы на затылке. Как жалко, что света не хватает на понимание эмоций, и приходится полагаться только на слух и реакции тела. Сердце у Чанбина в груди точно ускорилось.       – Нравишься, – соглашается он с неохотой. Минхо чувствует, как по шее у него бегут мурашки от ласковых почёсываний.       – Ты не хочешь? – шепчет он Чанбину на ухо, опустив голову ему на плечо. Как удобно.       – Хочу, – сдаётся Чанбин и осторожно кладёт руки Минхо на спину, пока тот победно улыбается.       – Ну так чего ломаешься? – ворчит Минхо и пихает его в траву, а сам устраивается на его бёдрах и тянет с Чанбина майку.       – Ты меня с ума сведешь, – жалуется Чанбин, но обхватывает его за талию и двигает выше, расстёгивает шорты у них обоих и стаскивает вниз, чтобы высвободить члены и обхватить ладонью.       – Твою мать! – выдыхает Минхо и возится, пытаясь усесться поудобнее. Спасибо растяжке родимой. Завтра, конечно, будет тянуть немного, но раскидку ног “дабл мужик в автобусе” он без разогрева осилить сможет.       Чанбин убирает руку и плюёт в неё. Лучше, чем ничего, особенно с пониманием, что с восходом солнца наступит воскресенье, банный день, и Минхо выскоблит себя с головы до пяток после такого интересного приключения.       С первым толчком в кулак Чанбина его вдруг озаряет осознанием:       – Слушай, это ведь сон?       Чанбин под ним загнанно дышит и почти всхлипывает.       – Чего?       Минхо останавливается, поясняя:       – Ну, ты же говорил, что я заснул. Я же и сейчас сплю?       Луны нет и лица почти не видно, но Минхо уверен, что Чанбин прям-таки прожигает его взглядом.       – Что? – повторяет он почти с заиканием.       Минхо ухмыляется, наклоняясь, чтобы прошептать:       – Кто-то совсем потёк, да? – И добавляет предовольно после мягкого стона: – Мозгами.       Тот каких-либо признаков смущения так и не проявляет – оставил за ненадобностью где-то за пределами Купальской ночи. Минхо оно тоже сейчас не сдалось, когда так хорошо и хочется больше. Чанбин двигает рукой по их членам, а второй шарится у Минхо под майкой, пытаясь достать выше. Парень помогает ему, хватая край зубами, и задыхается в ткань, чувствуя горячие пальцы на своей груди. Они скользят легко, изучающе, собирают смешавшиеся предэякулят и ведут мокрую дорожку от соска к соску. Минхо хватает Чанбина за плечи и мнёт их, закатывая глаза и двигаясь навстречу тесной горячей руке на члене.       – Поцелуешь меня потом? Поцелуешь? – сбивчиво шепчет Чанбин, сжимая головки почти до боли. Минхо потряхивает от собравшегося в паху напряжения. После такого хватает пары движений, и он сжимает Чанбина коленями, выпуская майку из приоткрытого в немом стоне рта. Сперма толчками заливает Чанбину руку и выплёскивается на живот. Минхо валится с него, перекинув ногу, и падает под бок, целуя и скребя кожу на затылке. Чанбин кончает с хныканьем ему в губы и замирает, загнанно дыша.       Почему после этого они хихакают, как два придурка, Минхо не знает. Он извивается, натягивая на себя трусы с шортами, пока Чанбин надёргивает пучок травы и оттирает живот и пальцы. Минхо кажется очень забавным схватить его за эту испачканную всем подряд ладонь и сжать в своей, нутром чувствуя, как румянец Чанбина после такого заливает не только лицо, но и шею.       – Пошли, может, там ещё осталось то пойло! – заговорщицки шепчет он, поднимая его за собой на ноги.       Они возвращаются к кострам и вливаются в по-прежнему бьющее ключом веселье, утаскивая у кого-то и деля на двоих оставшееся в бутылке с привкусом смолы и сосновых иголок.       – Я же утром не встану, – веселится Минхо, бросая пустую бутыль в звякнувшую кучу таких же. Чанбин указал, с умным видом поясняя, что они природу уважают и после себя мусор не оставляют. Он и качает головой, зажевывая куском хлеба, вторую половину которого отдал Минхо.       – Встанешь, даже голова болеть не будет.       Как удобно, думает Минхо. Точно, это ведь просто сон, вспоминает Минхо.       – Тогда пошли купаться!       Он снова подскакивает и несётся к реке, поднимая столб брызг. Девчонки, расчёсывающие друг другу волосы у берега, визжат и смеются, прикрываясь бледными руками. Минхо успевает добрести в воду до пояса, потеряв резиновые тапки, и даже побрызгать в лицо Чанбину, как тот догоняет его и вытаскивает за шкирку обратно, словно маленького ребёнка. Ветерок тут же холодит мокрую кожу.       – Что, и купаться в Купалье нельзя? – недовольно ноет Минхо.       – Это тоже, – соглашается Чанбин и добавляет, сбиваясь на мамочкин тон: – Особенно пьяным! Иди к костру обсушись.       – Ой, да я и так на земле сплю, всё равно заболею, – ворчит Минхо, обхватывая продрогшие плечи руками.       – Заболеешь? – Чанбин хмурится, оборачиваясь на него. Отблески пламени красиво скачут по его груди и плечам.       – Я всё время сейчас болею, – поясняет Минхо и даже почти сбивается на пьяную грусть, но Чанбин сбивает всё настроение.       – Так прыгни через костёр! – хватает он Минхо за руку.       Минхо поворачивает голову к кострам и внимательно смотрит на них – даже самый низкий он не осилит без реальной угрозы поджечь себе зад.       – Кажется, ты хотел, чтобы я дожил до утра, нет? – делает парень очень выразительное лицо.       – Хоть по краю! – ничего не хочет слышать Чанбин.       И Минхо решается. После дополнительного глотка для храбрости, отдающего медовой сладостью на языке.       – Эй, отойдите там! – орёт Чанбин собравшимся за костром и машет руками в сторону.       Они с Минхо в паре метрах от него, но жар даже отсюда чувствуется. Шорты, наверное, точно загорятся.       – Готов? – Чанбин хватает его за руку.       – Да нет конечно, – переплетает с ним пальцы Минхо.       Чанбин смотрит на него и улыбается.       – Тогда вперёд!       Они срываются с места одновременно. У них даже шаги равные, ступают точь в точь как один. Последний шаг перед костром и толчок пятками от земли – а дальше только вверх, вверх!.. Минхо пытается достать до звёзд, ставших на мгновение такими близкими, как уже летит вниз. Горячая волна бежит по телу от ног к голове, в груди на секунду до боли жжёт, выходя через горло колючим кашлем и уносясь в небо вместе с дымом и искрами, а потом Минхо приземляется на траву с той стороны костра и плюхается на колени, пытаясь отдышаться.       Множество рук, не только чанбиновы, гладят его по плечам и помогают подняться. Дают кружку с водой и улыбаются в ответ на смех Минхо, даже тот рогатый скупо дёргает уголком губ, бросив на него косой взгляд от другого костра. Минхо сейчас такой же, как они, один из них, и ему так легко, что становится до слёз жалко, что это всего лишь сон. Чанбин обнимает его, позволяя хлюпать носом себе в шею, и уводит от костров.       – Куда мы? – гундосит парень, разлепляя мокрые ресницы.       Чанбин обнимает его за талию и мажет губами по щеке, кивает вперёд, на светлеющий край неба.       – Спать, Минхо.       – Ещё рано, – не соглашается тот. – Я хочу ещё, пошли хоть чуть-чуть потанцуем.       – У тебя уже ноги заплетаются, – не соглашается Чанбин.       Они медленно бредут вдоль реки и сворачивают на луг в сторону полей, доходят до кружка примятой травы.       – Ложись, – кивает на него Чанбин.       – Да не хочу я спать, – Минхо выискивает глазами огни кострищ.       Его лицо хватают чужие руки и поворачивают в другую сторону. Чанбин давит ему на плечи и пихает, заставляя откинуться на спину, сам тоже ложится рядом, живая жаркая печка.       – Смотри, уже даже звёзды гаснут, – показывает он на небо. – Давай считать, сколько исчезает.       – Вау, развлечение… – Минхо жуёт окончание слова, прерываясь на широкий зевок, – для ботанов. Ничего интереснее не придумал?       – Первая, – не обращает на его ворчание внимания Чанбин.       Минхо переводит взгляд на ещё больше посветлевшее небо, но не включается в игру, просто слушает медленный счёт и звуки барабана и дудок издалека. Лягушки тоже вплетаются в музыку наступающего утра.       На семнадцатой звёздочке глаза Минхо закрываются, а голос всё считает и считает. Когда он смолкает, Минхо рад – наконец-то можно заснуть.       ...Выплывает из сна он медленно. Сначала скручивается в калачик, ища одеяло, и только потом открывает глаза, пытаясь понять, почему так холодно и влажно.       Солнце уже взошло, но ещё не высушило опустившуюся на траву росу и не разогнало утреннюю дымку тумана.       Минхо растерянно оглядывается и вскакивает на ноги, охая от того, как гудят мышцы и болят ступни, безрезультатно ищет взглядом сброшенные резиновые тапки. В трусах что-то колется, и парень с ледяным потом по спине заглядывает туда, ожидая увидеть кровососущего товарища на самом дорогом, но находит там только невесть как попавшие туда сухие травинки.       Вот это сходил на гулянку.       Минхо выбредает с луга на тропинку у реки и идёт к деревне, сонно потирая лицо. У берега булькает – то ли рыба хвостом ударила, то ли лягушка в воду прыгнула. Минхо лениво смотрит туда и замирает, растерянно изучая свои тапки, прилежно стоящие у края воды. Если бабушка узнает, что он ночью ещё и в воду лез…       Сполоснув ноги, Минхо обувается и сворачивает на песчаную тропу, оставляя реку за спиной. Хочется уже домой и доспать гусеничкой в большом тёплом коконе из одеяла, а не вот это вот всё.       Уже на повороте к асфальтированной дороге он сталкивается с парнем – низкий, темноволосый, в чёрных шортах и такого же цвета мятой майке. Тот стопорится, увидев его, но почти сразу улыбается, махнув рукой.       – Привет! Минхо, верно? Я Чанбин, дом в конце улицы с зелёными воротами.       – Допустим, – задумчиво щурится Минхо, оглядывая его внимательнее.       – Вот, – тот почему-то показывает запястья и начинает оправдываться, – потерял вчера на гулянке кучу браслетов, теперь искать иду.       – В добрый путь, дорога бесплатная, – отмахивается Минхо от доставалы и возмущённо цокает языком, когда тот хватает его за предплечье.       – О, ты нашёл один! – поясняет он свои стрёмные телодвижения, нарушающие все мыслимые личные границы. Минхо хочет наорать на него первым делом, но поражено затыкается, разглядывая цветастую фенечку с вплетёнными бусинами у себя на руке. Это что вообще такое?! – Оставь себе тогда, пусть на счастье будет.       Чанбин с улыбкой хлопает его по плечу и идёт к реке, оставляя Минхо непонимающе пялиться ему в спину.       – Чёкнутый! – фыркает Минхо и идёт дальше, запихивая фенечку в карман шорт. Невольно оборачивается, находя спину в чёрной майке взглядом. Где-то он его точно видел. Дом в конце улицы, зелёные ворота… Парень отмахивается сам от себя и продолжает путь. Мало ли с кем он в детстве крапиву палкой лупил, вспомни ещё каждого!