Вновь и снова

Фаза первая: между сном и реальностью Пленкой кроешь — кроешь злой болью мою память; рвёшь и рвёшь фанатичными реалиями, своим глумлением — Божья эстрада! Нас давно нет дома — войны тоска повтором. Субтильным взглядом я развижу притупленные черты израненного лица. Ты медленно плывёшь цветными волнами в моих глазах — всё до краёв темно: не усмотрю своих рук — не дотянусь ни на сантиметр и до твоих. И как же так получается? Где мы сейчас — меж двух вражеских сторон. Убеди же в нереальности белого неба: всего, что ты загадывал годами — удачей материально близко. Либо ноги больше не держат опору. А мне воротится верить. Сознательно отказываюсь. Стеклышками трескается твой образ — ничего не было тобой; а прошлое, казалось, здесь — и ближе, ближе. Убитые идеалы бросят иначе больше карт, чем упомнишь. Разреши мне быть рядом, только коснуться тебя — а сердцем в истоме навечно около. Слышно — холодная тишь пустых тел; глушит — ноет сердце в эскапизме действительности. Тебе хотелось быть частью всего этого: никогда не уговоришь мою знакомую дотошность. «Разве ты не винишь в этом меня?» «Это бессмысленно, как и вся эта бесполезная реальность.» Всегда казался таким до боли правдивым. Пускай слог поменялся, мораль сбилась, но душой, я знаю, являлся тем самым — юным, родным и мнимая, мнимая глупость. Застывшая подложка закоренело идеализировалась в моей голове — быть и так. С ней ты упокоено жил — ни разу не умирал. Тебе кажется, что ничто — истина; быть никем и всем одновременно — жить злодеем для всего мира и врагом для своего прошлого. Не отрицай, что не винишь меня. Знаю — не смог. Знаю — не сдержал. Понимаю, что собственными руками. Убил твоё счастье, убил ваше сердце, разлил: и лил, лил, лил тёмную кровь. И не быть нам большими — может, никогда не почувствовать текучее тепло нашего прошлого. Замерло на часах: но ненависти трепет горел; и тлело, не прекращая жечь, — и падали, и падали, и падали кровью фигуры твоей обречённой войны. Фаза вторая: засыпать голову мёртвым прошлым — Я не упомню, когда ты стал таким исправным до полумрака. Не додумываю: что он всегда припоминает себе; потешится единичная пустота в его рассудке: убежденно! Обито всегда мне приходился рачительным знакомым — слишком долго, после будет короче. Бывает, изречения напротив более не понимаю; скудость доверяется ведь только глубоко амбициозным — однако. Иногда подолгу, зачем-то для Боже, в голове оседают всплески его назойливости — всей дошлой самоотдачей; нашего времени мысли дополнят насилу зябкую неудачу. Все всё смотрят: чем нам стать — плакать вашей судьбой, лилии гниют — земле заверено. Он всё дивит и дивит. Живой узор есть шибко узнаваем: всяко раздражает, особенно слёзными хрусталиками. Наперекор, я строю карточный домик, а он по кусочкам честолюба: гнётся и гнётся против воли всей гравитации. — Вот как? — мне так не можется. Системой не пристало. В зубах обиды, угнетенная требовательность, развязанная самостоятельность. Блещет тревожно мое право на сей круглый свет — нет души переучающих сквозных надежд. Нравоучением истинным гореть, около чужого опыта — лишь наивные, наивные руки. «Правило номер четыре: шиноби должен ставить миссию в первый приоритет.» — на деле не имею в памяти этих слов — честность ценится; и ведь повторяю всё же их как немую молитву, не специально, из каждого раза сюда приходится чему-то: интересно — зачем. Безмятежность производится абы где в потоке смерти, медленнее в терпеливой опустелости. Вот бы духом не перенимать чужие ошибки, беспристрастный говор принципов: и житием вершить прошлым, и умом своим брать и брать всю тесную правду — свою правду. Скорее, я и не мог понимать: почему волей своей быть его поступку. Насколько есть объективная причина, когда следствие крыло всю «благородность» действий. Места нет во мне тревоги — злости больше не имею. Я бы никогда не желал винить свою кровную — разуметь не в силах. По всей истине: к тому же подавно не загадывал оголенной плиты в размен с живым сердцем. Фаза третья: отрешение и отпущение И не нужно вашего подвоха — открывать очи на ответ: сплин казался больше грубой вечности. Не отмыться мне другим прощением — и ест, и ест труху счастья всей благодетельности — и дальше, всё дальше, глубже радость дымом — мается. Вини меня, прошу, вини сколько разуму придётся, против только не растворить надежду: вашей светлой веры не топтать заповедей — я уже ничего не хочу. Растирать границы — смоет кожу до костей кипятком: пруха счастливчика. Худая скола: и не дадут нам вопросов, и не придумать им ответов; а кто убьётся — чертить тоску: пренебречь честью, когда никто не зрит, но только всё тише, тише. Дань моя живет к тебе весь век и дольше: неважно, насколько губил свет искажения; не поддаешься неизбежному времени — убеждения не старели; нет значения, какое всё сейчас. Ни разу, но болело внутренностями — зачем так было непоправимо несогласно? Без смысла. Кривило прошлое — и вновь, и снова. Знаешь, каково стоять неживым духом? Конечно, понимаешь — всегда ложился сквозь все мои мысли: дышал насквозь. И я вижу: сломаться бы мне сейчас всем телом напополам; лишиться дум, но никогда ныне не примечать пустое сердце в груди вашей! Вникаю, что более нет никому дела до моих раскаяний — не нуждаетесь. Не разорваться бы мне своим нутром — ничего больше не желаю. Как хотелось бы, когда сбудется всё ваше «если». И везде — и завтра, завтра, завтра. Что-то не даёт проснуться; всё манит и манит — жгода. От меня так и веет — против реальности: счастьем. Было бы нашим везением: ослепнуть на белую зависть; пока сейчас разведу сантименты — ладонью открою глаза, а ты живой: всё дышишь, дышишь и спишь. Вокруг так однозначно — мы у всех на виду завсегда; быть рядом, всё около и около, но ни разу не касаться — призраков чувства не словить.