Мой староста настоящий придурок!

— Как это со старостой? Чан неловко улыбается и опускает взгляд. — Ну, Чонин сразу подошёл ко мне тогда и попросился в пару. Поэтому этот проект мы делаем вдвоём. Прости, бро. Сложив руки на груди, Чанбин косится на указанного омегу. Ян Чонин классный. Он нравится Чану с первого курса, и тот, очевидно, не мог упустить возможности сблизиться с ним. — Променял друга на омегу? — фыркает Чанбин и закатывает глаза, когда старший снова неловко улыбается. — Боже, почему именно с этим ботаном? Никого больше не осталось? — Все сразу разбились по группам. Не пропускал бы ты пары... — Я был на тренировке! — восклицает Со. Несколько студентов оборачивается на них, и Чанбин лишь цокает языком, оглядываясь по сторонам в поисках старосты. Тот всегда сидит на первых рядах. Смешно горбит спину, строча громадные конспекты, всегда задаёт вопросы по теме и бесит. Боже, как же бесит этот глупый бета. Всегда одетый в дурацкие белые рубашки, пиджак, с натянутыми очками на нос. Линзы этих очков, кажется, сантиметров десять, не меньше. Язвительный, противный раздражающий староста, который достался ему в пару для выполнения очень-очень важного проекта по философии. Чанбин тяжело вздыхает и идёт к нему. Оперевшись бедром о парту, альфа складывает руки на груди и ждёт, пока староста оторвёт глаза от конспекта, который он читает. Тот, к слову, не спешит. Чанбин кашляет, пытаясь привлечь внимание, на что Сынмин недовольно вздыхает и поднимает голову. — Я насчёт проекта, — произносит Со, оглядываясь по сторонам. На них пялится добрая часть группы, и это напрягает. — В четыре в библиотеке, — произносит Сынмин и снова опускает глаза на тетрадные листы, исписанные аккуратным, не крупным почерком. Чанбин морщится. — Сразу после пар? У меня тренировка в это время. — Не мои проблемы, — так же спокойно отзывается староста и поправляет очки указательным пальцем. — Не придёшь — начну делать один. И зачёта тебе не видать. Стиснув зубы, Чанбин возвращается на своё место под десяток заинтересованных и смеющихся взглядов. Чан открывает рот, чтобы что-то сказать, но Со взмахивает рукой и бросает злобное: — Просто молчи, хëн. Чан виновато смотрит, но молчит. Лекция тянется долго. Чанбин раздражённо смотрит на чужой тёмный затылок, затем укладывает голову на парту и закрывает глаза. Злость утихает. Как можно быть таким раздражающим? Неужели нельзя в чём-то уступить? Противный Ким Сынмин. Как староста он хорош: посещает пары, ходит на все собрания старост, участвует в организациях мероприятий. Как человек – не очень. Просишь не отмечать – плевать. Опаздываешь – преподавателя не предупредит. Просишь помощи по учёбе – вали на пересдачу. Чёртов староста. ***** В университетской библиотеке Чанбин был лишь раз за все пять лет учёбы, но и за этот промежуток времени здесь ничего не изменилось. Старушка-библиотекарь в очках сидела на прежнем месте. Запах пыли, старой бумаги всё так же неприятно щипал нос. Сынмин сидел за столом совершенно один. Оно и понятно: какой адекватный человек будет оставаться в такое время в университете? Чанбин тяжело вздохнул, подошёл к столу и скинул рюкзак на свободный стул. — Ты опоздал, — безэмоционально произнёс Ким, не поднимая глаз. Перед ним лежала толстая книжка с помятыми, пожелтевшими от времени страницами. — Скажи спасибо, что вообще пришёл, — усмехнулся альфа, садясь напротив. — Ты не умеешь пользоваться интернетом? Неужели нельзя загуглить про этого Ли И? Сынмин поправил очки и нахмурился. — Будешь выделываться — вали сразу. Я тебе в напарники не нанимался, и этот проект прекрасно выполню один. Профессор Чхве поймёт меня, — староста окинул сидящего напротив парня придирчивым взглядом и опустил глаза на книгу. Чанбин закатил глаза. — Почему ты такой противный, староста? Неужели нельзя общаться по-нормальному? Сынмин его проигнорировал, вызвав слабый приступ злости. — И что за тема вообще? — Я предложил. — Серьёзно? «Вклад Ли И в неоконфуцианство»? — Ты имеешь что-то против? — Сынмин всё же взглянул на него. Сквозь толстые прозрачные линзы отчётливо отражалась злоба и презрение. — Мне не с кем было обсудить выбор темы, и я взял то, что мы ещё не прошли. В чем проблема? — В тебе. — Да? — староста откинулся на стул и сложил руки на груди. — И что же я такого сделал, позволь спросить? — Как ты можешь быть таким злобным и мерзким? Будь проще, и люди сами потянутся к тебе. — Стоит ли напомнить, что твой друг предпочёл тебе Ян Чонина? — Сынмин гаденько улыбается, снова поправляя очки. — Не лезь ко мне, ясно? Делаем проект, сдаём его и расходимся. Чанбин фыркает, но соглашается. Держать книги в руках непривычно. Чанбин поглаживает сухой корешок пальцами, листает тонкие старички, вычитывая информацию, и то и дело поглядывает на Кима. Тот... странный? Больше непривычный. Когда молчит вполне сносен и кажется милым. Чанбин задерживает на нём взгляд больше, чем необходимо, отмечая, как староста хмурится, вычитывая информацию, как морщит нос и переворачивает пальцами страницы. Вполне милый, пока не откроет рот. К шести часам вечера Чанбин устало вздыхает, откидываясь на спинку стула. Они торчат здесь почти два часа, и Со кажется, что у него голова трещит от звука перелистываемых страниц и кряхтения старушки за стойкой. Они втроём в этой библиотеке, и альфе кажется это глупым. Он с тоской смотрит в большое окно, выводящее на задний двор университета. Вечереет. Сынмин начинает не спеша складывать книжки, собирать вещи. — Я начну писать работу. Затем скину тебе, ты продолжишь. Затем вернешь, я проверю её, и, если всё будет нормально, распечатаю. Чанбин закидывает рюкзак на плечо и выходит из библиотеки вслед за старостой. Они шагают на выход плечом к плечу, молчат, и Со от этого неловко. — Дашь свой номер? Чтобы уточнять в процессе написания. Сынмин косится на него и морщит нос. — Свяжемся по почте. Чанбин закатывает глаза. — Боишься, что стану написывать? Не настолько ты интересный собеседник, чтобы писать тебе. Сынмин шагает в сторону парка через пешеходный переход. К слову, Чанбину тоже туда — его спортивный зал находится в этом районе. — Почему ты идешь за мной? — Я иду на тренировку, — усмехается альфа и трет затылок. Сынмин смотрит на него пристально несколько секунд и отворачивает голову, ускоряя шаг. Чанбин шаг сбавляет, следует позади, буравя чужую спину глазами. За всё время их прогулки Сынмин останавливается лишь раз, и то напротив зоомагазина. Он несколько минут смотрит на витрину, по ту сторону которой сидят щенята: рыжие, чёрные, белые. Глядя на них, Ким улыбается: красиво, нежно, искренне. Привычное хмурое лицо становится милым и приятным. Чанбин усмехается, крепче сжимает лямку рюкзака и подходит ближе. Один из щенят, – самый крупный, черненький, с тёмными глазками-пуговками, – смотрит на них через стекло, виляя хвостом. — На тебя похож, — произносит Со прежде, чем успевает подумать. Глупость какая, проносится у него мысль в голове. Сынмин фыркает и шагает прочь. Чанбин идёт следом. Светофор горит красным, и они оба ждут, снова стоя плечом к плечу. — Улыбайся чаще. Так ты выглядишь привлекательным для окружающих. Люди потянутся сами, — говорит негромко альфа, прежде чем загорается зелёный свет. Сынмин бросает на него беглый взгляд, прежде чем сделать шаг вперёд Расходятся они там же: Со идёт по прямой, Ким – налево. ***** Чонин приветливо улыбается, приглашая их с Чаном сесть. Сынмин едва поднимает взгляд от телефона, когда альфы садятся напротив, чтобы пообедать всем вместе между парами. По сути, их пригласил Ян. И, судя по тяжёлому взгляду Кима, им здесь не рады. Чанбин выгибает брови, смотря на своего партнёра по проекту и переводит взгляд на Чонина, потому что тот заводит разговор. — Мы почти закончили проект, — произносит Ян, делая глоток кофе и обращается к Киму: — Хëн, как ваш проект? — Половина готова, — отвечает Сынмин, глядя в телефон. Чонин улыбается, отчего его глаза становятся похожими на тонкие щелочки. — Опять сидел всю ночь? Выглядишь сонным. Медленно отложив телефон, Сынмин тяжело вздыхает и снимает очки, чтобы потереть глаза. Без очков он кажется... красивым? Толстые линзы не скрывают красивых тёмных глаз, обрамленных густыми длинными ресницами. Чанбин удивлённо пялится на него, забывая, что нужно моргать. — Хорош пялиться, — недовольно говорит Сынмин, заметив его заинтересованный взгляд и надев очки обратно на нос. — Пойду возьму ещё кофе. И он уходит, прихватив свой рюкзак. Чанбин провожает его взглядом, отмечая, что чёрные брюки неплохо так обтягивают чужой зад. — Последнее время он не в духе. К экзаменам совсем измотается, — печально говорит Чонин, отпивая немного кофе. — Ещё и студсовет его мучает. Нельзя не заметить, как последние дни Сынмин действительно замотан и молчалив. Чан, попросивший его не отмечать на последней паре вчера, не получил злобного взгляда старосты, и тот прогул не поставил. Скоро экзамены, выпускной, студсовет организует мероприятия, поэтому всех старост напрягают и те постоянно торчат в университете. Чанбин откидывается на спинку стула и вздыхает. Проект по философии нужно сделать. Осталась его часть. Не стоит напрягать Кима этим. ***** Проект готов спустя два дня. Чанбин устало пялится в экран ноутбука и затем отсылает файл старосте. А затем вырубается прямо за столом, уложив голову на сложенные руки. На пары он благополучно опаздывает, буквально влетая в кабинет прямо перед профессором, идущим позади. Сынмин, сидя на своём месте, бросает на него удивлённый взгляд, а затем быстро отворачивается. Рядом с Чаном сидит Ян. Чанбин смотрит на эту парочку, нахмурившись, и Чан виновато улыбается ему. Профессор, разложив вещи на кафедре, смотрит на него выжидающе, и Со садится на свободное место рядом со старостой. Сынмин косится на него, но молчит, пока альфа раскладывает конспекты. Профессор ведёт лекцию монотонным, тихим голосом, и Чанбин вскоре устало зевает, но голову уложить на парту не может – первый ряд. Сидящий рядом Ким строчит конспект своим до одурения аккуратным почерком, иногда задумчиво кусая кончик ручки. Чанбин пялится на него, не зная, чем себя занять; рассматривает тонкие аккуратные иероглифы и возвращает глаза к прикушенной ручке. — Не пялься, — наконец, произносит Сынмин и поворачивается к альфе. — Это неприлично. Со широко улыбается ему, бросая беглый взгляд на профессора, который что-то писал на доске. — Как ты здесь сидишь вообще? — У меня, как ты мог заметить, плохое зрение, — недовольно говорит Ким, понижая голос до шёпота. — К тому же, я всегда на виду, и преподаватели ценят меня за мою посещаемость. — Ботан, — усмехается Чанбин. Сынмин пихает его в плечо: не сильно, но ощутимо. — Тупой качок, — прилетает в ответ. Профессор оборачивается, что-то говорит, а затем снова отворачивается к доске. — Я не тупой. Я сделал свою часть проекта. — Мне стоит запастись успокоительными, прежде чем я его открою для проверки? — губы старосты растягиваются в улыбке, но она какая-то непривычная: не мерзкая, не гадкая. Нежная улыбка. Сердце неожиданно щемит, и Чанбин спешно отводит глаза, растерявшись. — Запасись, — фыркает он наконец. Сынмин молчит. Смотрит на старшего несколько секунд и снова опускает глаза в тетрадь. ***** Чанбин выгибает брови, смотря на Сынмина, который сидит на кафедре в такое время. Услышав шаги, он поднимает голову и смотрит на вошедшего альфу сквозь толстые линзы. — Ты чего тут? — спрашивает он. — Искал мистер Пака. Отрабатываю прогулы, — ответил Со, входя в кабинет. — А ты? — Разбираю документы, — жмёт плечами Ким, перекладывая бумаги. Выглядит он непривычно помято: без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей, волосы взьерошены. Он выглядит уставшим настолько, что Чанбин чувстует прилив колкой вины. — Хочешь, я помогу? Сынмин хмурит брови. — Я не стану прикрывать твои прогулы и договариваться о зачётах. Закатив глаза, Чанбин подходит к парте, где разложены листы бумаги: приказы, старые распечатки лекций, прошлогодние тесты и другой бумажный хлам. — Я и не прошу об этом. Почему просто нельзя принять помощь и сказать «спасибо»? Ответа не следует. Сынмин смотрит растерянно, а затем начинает быстро перебирать листы, кусая губу. Сколько он себя помнит, одногрупники никогда не помогали просто так и просили о чём-то: помочь с предметами, договориться о зачёте, прикрыть прогул. Пожалуй, он никогда не соглашался, чем заслужил неприязнь большей части группы. — Ай, зачем столько хлама? — возмущается Чанбин спустя несколько минут. Коробки заполняются бумагами стремительно, а стол пустеет. Сынмин было хочет поднять одну из коробок, на что Чанбин недовольно восклицает. — Поставь! Куда отнести, показывай. Сынмин показывает, молча шагая впереди. Чанбин буквально кожей чувствует возникшее напряжение, но молчит, пока коробки не оказываются в учительской. — Я обидел тебя? — Спасибо за помощь, — тихо отзывается Ким, поправляя рубашку. Дурацкий серый пиджак снова оказывается на его плечах. — Эй, я же задал вопрос, староста, — Чанбин ловит чужое запястье и несильно сжимает. — В чëм дело? — Я... Просто спасибо, — и он кланяется. Чанбин смеётся, неуверенно укладывая ладонь на чужой лоб. — Заболел что ли? — спрашивает он, трогая лоб. — Вроде не горячий. Чужое лицо вдруг заливается румянцем. Удивлённо распахнув глаза, Ким почти шипит сквозь зубы: — Что ты по-твоему творишь? Красивый, проносится в голове альфы, прежде чем он приближается к чужому лицу. Сынмин немного выше, но это не мешает Со буквально напирать на него. — А на что похоже? — На домогательство, — всё так же шипит староста, делая шаг назад и упираясь спиной в дверь. Чанбин ловит его в ловушку, выставив руки по обе стороны от чужой головы. Вблизи Сынмин ещё красивее. Рассматривая его лицо, Чанбин считает маленькие веснушки,— их семнадцать, — украшающие нос и щеки; отмечает, насколько красивы вблизи тонкие розовые губы. Сквозь линзы очков смотрят красивые тёмные глаза, на дне которых беспокойство и испуг стремительно сменяются любопытством. Сынмин красивый, но не пахнет. Чанбин целует его сам: медленно, осторожно касаясь губ. Просто чмокает. Лицо старосты болезненно багровеет, дыхание сбивается, и он толкает альфу, буквально вырываясь из ловушки чужих рук и сбегая. Чанбин касается кончиками пальцев своих губ и устало выдыхает: — Вот блять. ***** — Хён просил передать, — Чонин протягивает распечатанный проект, заставляя Чанбина недоуменно посмотреть на протянутые листы. — А почему ты? Где он сам? — Он приболел. Сказал, что ты сможешь защитить проект самостоятельно и мистера Чхве он оповестил. — Приболел? Что-то серьёзное? — Со обеспокоенно смотрит на младшего, но тот лишь качает головой. — Наверняка просто простудился. Чанбин кивает, хотя внутри возникает миллион догадок. Из-за него. Очевидно. Эта глупая шутка, вылившаяся в поцелуй, наверняка заставила старосту растеряться и, может, даже испугаться. — Дашь его адрес? Чонин неловко кивает, диктуя нужный адрес. Так или иначе, Чанбин сдаёт проект. Профессор Чхве задаёт несколько вопросов по теме, листая папку, но не валит. Чанбин думает, что это потому что он в паре с Сынмином. Будь он сейчас здесь, профессор завёл бы с ним дискуссию на всю пару, забыв об остальных студентах. Но Сынмина нет, и впервые за долгое время Чанбин переживает о нём. Чан смотрит обеспокоенно, пока он собирает свои вещи в рюкзак. — Ты переживаешь о нём, — говорит он, пока Чанбин закидывает рюкзак на плечо. — Переживаю, — соглашается он. — Я сделал кое-что глупое вчера и должен извиниться. Бан Чан смотрит выжидающе, а у Чанбина перед глазами вновь возникает вжатый в дверь Сынмин и его тонкие мягкие губы, которые он бесцеремонно поцеловал. — Я пойду к нему и извинюсь. Сынмин живёт в скромном районе на окраине города, далековато от университета. Ничем не примечательный дом, детская площадка, заполненная визжащими детьми, парочка магазинов рядом. Чанбин ищет нужный подъезд и квартиру. Перед чёрной дверью он вдруг замирает, занеся руку для стука. Он же должен извиниться, так? За этот поцелуй? Но что, если ему понравилось? Губы Сынмина были такими притягательными, да и сам он не так уж противен, когда в настроении. Это как оболочка: грубый, язвительный мальчишка, пытающийся казаться крутым, строгим; а под толстой грубой оболочкой скрывается нежный и неловкий Сынмин，стесняющийся просить помощи и благодарить за неё. И Чанбин стучит. За дверью стоит тишина, и альфа было думает, что старосты нет дома, и собирается уходить, но как только он начинает спускаться по ступенькам, дверь тихо открывают, выпуская наружу тонкий чарующий аромат цветов. Чанбин замирает и оборачивается. В белом растянутом свитере Ким выглядит мило и по-домашнему: без очков, взъерошенный, тяжело дышащий, с влажным красным лицом. Чанбин смотрит удивлённо, стараясь глубоко не дышать, но запах цветов приятно щиплет в носу. — Ты в... порядке? Сынмин облизывает губы, крепче сжимая ручку двери и дышит, дышит тяжело и так пошло, что Со тут же смущённо отворачивается. — Я, блять, в норме, — тяжело произносит омега и трет нос пальцами. — Ты так воняешь. — Кто бы говорил, — огрызается Чанбин и снова разворачивается на пятках. — Почему скрывал, что омега? — Никто не спрашивал. Привалившись боком к косяку двери, Сынмин складывает руки на груди. Чанбин пытается лишний раз не вдыхать чужой запах, но все его старания коту под хвост, потому что аромат омеги разрывает грудь на кусочки. — О тебе есть кому позаботиться? — А что, навязываешься ко мне? — Сынмин неожиданно улыбается, румянец ползёт со щёк до самых ключиц. — Нет. Просто переживаю. Вам... сложно бывает. — Помогал кому-то в течку? — Нет, просто в старшей школе столкнулся с омегой в течку. Тот вёл себя не очень адекватно, — Чанбин ведёт плечами, пристально рассматривая фигуру напротив. Сынмин выглядит вполне адекватно, не бросается на него, как оголодавший пёс на кость. Но, черт, как же хорошо он пахнет. — Я вполне адекватен, — фыркает Сынмин и устало щурится. — Справлюсь, не переживай. — Не переживаю. — Именно поэтому ты здесь. Чанбин усмехается, рассматривая стены подъезда, разрисованные краской, хотя куда интереснее было смотреть на дергающийся кадык омеги и взмокшую шею. — Тебе что-то нужно? Продукты там, обезболивающие? Сынмин смотрит удивлённо и губы его размыкаются. — Я... нет, — лицо багровеет настолько сильно, что становится болезненно красным. Чанбин обеспокоенно тянет руку к чужому лбу, но неожиданно отступает, ощущая, как возбуждение накатывает волнами. Хочется просто завалить омегу, вцепиться в его шею и взять прямо на полу в прихожей. Делая шаг назад, альфа стискивает зубы. — Тогда я пойду. Со действительно начинает спускаться по лестнице под чужим пристальным взглядом. Староста прожигает в нём дыру, а затем выдаёт злобное: — Просто уходишь?! Чанбин хмурится, глядя снизу вверх. — А что я должен сделать? Хочешь, чтобы я набросился на тебя? Я — приличный молодой человек, вообще-то, — губы растягиваются в глупой улыбке. — Помоги мне. Проведи течку со мной, — шепчет смущённо Сынмин, глядя в пол. Кажется, Чанбин давится воздухом от услышанного, либо воздух просто неприятно режет глотку. Сынмин смотрит серьезно, немного умоляюще и так печально, что внутри у альфы что-то ёкает. Он же просто пришёл извиниться, разве нет? Но Сынмин пахнет так притягательно, сладко и нежно, что во рту скапливается вязкая слюна. Сынмин красивый. И он хочет альфу. Чанбин несколько долгих секунд смотрит на омегу, пытаясь взвесить всё сказанное. — Я не стану умолять, — недовольно произносит Ким, прежде чем вернуться в квартиру. Чанбин лишь закатывает глаза и идёт следом. Квартирка небольшая, но уютная, обжитая и очень светлая. Короткий коридор расходится в две стороны: слева небольшая кухня с холодильником, плитой, большим окном, которое украшают белые шторы; направо — спальня. Открытая дверь позволяет увидеть часть перевёрнутой постели, и Чанбин замирает, рассматривая кривое гнездо. Сынмин гнездуется. Боже, то есть все омеги гнездуются, конечно, но гнездо Сынмина такое милое: немного кривое, то ли овальное, то ли больше как скосивший квадрат; из подушек, одеяла и нескольких вещей омеги. — Оно ужасное, — произносит Сынмин, понимая, что привлекло внимание альфы. — Я никогда никому не показывал его. — Оно милое, — спорит Чанбин, подходя ближе. — Ты никогда не проводил течку с кем-то? Ким краснеет и отводит взгляд. — Я вообще никогда... Чанбин облизывает губы, косясь на него. — Никогда что? — Никогда не трахался! Доволен? — Сынмин злится, складывает руки на груди, словно закрываясь. Чанбин распахивает глаза от удивления. — Вообще ни с кем? — Пихал в себя пальцы, — признается омега и смотрит недовольно из-под взлохмаченной чёлки. Чанбин шокирован настолько, насколько это возможно. Он как-то и не думал, что у ботана-старосты было много партнёров, но чтобы ни одного... Чанбин шокирован. Этим всё сказано. — Будем играть в гляделки? — недовольно спрашивает Сынмин, а затем подходит к кровати, чтобы сесть в гнездо. — Раздевайся. Я вполне готов. Он неуклюже стягивает с себя домашние свободные шорты и становится на четвереньки, а Чанбин забывает как дышать, глядя на голые ягодицы, между которыми блестит аккуратное, влажное колечко мышц. Со откровенно пялится на чужую задницу, чувствуя, как в паху опасно тяжелеет и обжигает. Омега неловко переступает коленями по простыням и оборачивается через плечо. — Будешь стоять и смотреть? — возмущено спрашивает он. — Не хочешь — вали к чертям собачьим! Чанбин осторожно оглаживает горячую кожу на ягодицах и шипит сквозь зубы, надавливая большим пальцем на мягкое пульсирующее колечко ануса. Сынмин на это действие вздрагивает и задушено стонет, и этот звук настолько прекрасен, что Со прикрывает глаза от удовольствия. Член стоит колом. Чанбин стягивает джинсы и проводит свободной рукой по стволу. — Я не буду кончать в тебя, — говорит альфа, прижимая головку к сочащиейся дырке. Слабыми толчками он проталкивается внутрь, и стенки подаются мягко, легко. Внутри горячо и мокро, и Чанбин закатывает глаза от удовольствия, сжимая мягкие бёдра руками. Сынмин стонет: низко, протяжно, сексуально; его поясница прогибается, и альфа задирает свитер до самых лопаток, чтобы рассмотреть, как позвонки красиво гнутся, как лопатки возвышаются, подобно крыльям. Бёдра о сынминовы ягодицы звонко шлёпают. Внутри чужой задницы горячо, немного тесно, но так приятно. Сладкие стоны омеги эхом звучат в ушах, и Чанбин наваливается сверху, стягивая мешающий свитер, чтобы собрать бисеринки пота с чужой шеи. Сынмин громко ахает, чувствуя чужой язык, и выгибается в пояснице, чтобы прижаться теснее, ближе к чужой крепкой груди. Кожа солёная, горячая, и альфа лижет её с упоением, вырывая из чужой груди самые восхитительные, звонкие стоны. Сынмин кончает ярко, громко, трясясь всем телом. Он валится посреди гнезда, пока Чанбин всё ещё берёт его, без устали вылизывая шею, спину, спускаясь по жëлобу гибкого позвоночника. Кончив следом на смуглые ягодицы, альфа валится сверху, тяжело дыша. — Блядь, за... задыхаюсь. Слезь, — шипит Сынмин под ним, пытаясь подняться. Чанбин перекатывается с него на кровать и ложится рядом, прижав чужое тело к постели рукой. Цыкнул, Сынмин подползает к нему и укладывает голову на плечо. Он зевает, а его проворные тонкие пальцы скользят по чужой груди, затем по предплечьям, оглаживая мощные твёрдые мышцы. — Нравится? — Нет, — врёт омега и негромко смеётся. — Спасибо. Чанбин вздыхает, прикрывая глаза. — Мне самому понравилось. Кто бы мог подумать, что наш староста такой горячий в постели, и стонет как... — Заткнись! Чанбин смеётся, получая подушкой по лицу. Ткань насквозь пропитана чужим цветочным запахом, и альфа благополучно ловит край подушки, чтобы вырвать её из чужих рук. Повалив Сынмин на спину, Чанбин нависает сверху и смотрит на смущённое алое лицо. — Я собираюсь тебя поцеловать. Если не хочешь, то просто ударь. И Чанбин целует, в глубине души ожидая удара, но того не следует. Сынмин неумело отвечает на поцелуй, обхватывая руками чужую шею, а его ноги непроизвольно разъезжаются в стороны, словно приглашая. Поэтому Чанбин снова берёт его, продолжая терзать тонкие розовые губы и валяя омегу по всему гнезду. В конце концов Сынмин просто лежит на его груди безвольной куклой и тихонько сопит, видимо, засыпая. Чанбин облизывает губы и закрывает глаза, чувствуя невероятное спокойствие и умиротворение. ****** Чанбин сонно смотрит по сторонам, пытаясь понять, где он находится. Постель, пропахшая спермой, потом; разбросанные вещи. Сынмина в комнате нет. Поднявшись с постели, Чанбин натягивает брюки и, потянувшись, выходит из комнаты. На кухне раздаётся тихий лязг посуды и свист чайника. Сынмин что-то жарит на плите, бубня себе под нос нечто неразборчивое. — Доброе утро, — Со приваливается боком к косяку двери и сонно улыбается. Сынмин бросает на него быстрый взгляд, задержавшись на мгновение глазами на накачанной груди, и снова отвернулся к сковороде. — Вообще-то уже день. Чанбин фыркает, садясь за стол. Аккуратная глазунья на белоснежной тарелке выглядит мило и очень эстетично, а запах кофе приятно щекочет нос. Сынмин берёт в руки вторую чашку и разворачивается к окну, неловко переступив с ноги на ногу. Чанбин не хочет лезть, заводить разговор о произошедшем, потому что, ну, он только проснулся. Он ест самую вкусную яичницу в своей жизни, запивает вполне сносным кофе, бросая быстрые взгляды на тонкую прямую спину. — Спасибо, что не ушёл. Чанбин откладывает палочки и допивает кофе. — Я сам хотел остаться. Просто хотел, чтобы ты сам предложил. Сынмин смотрит через плечо и хмыкает. — Это было хорошо. Приятно. — Ещё бы, — смеётся альфа. — Тот поцелуй на кафедре, — развернувшись, омега ставит кружку на столешницу и смотрит пристально, — зачем? — Хотелось, — отзывается Чанбин. — Наплыв чувств. Ты был очень красивым. Я заебался. Выбери любой вариант сам. Сынмин молчит, лишь прикусывает губу. — Возможно, тебе нужно идти. — Выгоняешь? Всё же не понравилось? — Не стоит продолжать это всё. Это смешно. Чанбин чувствует, как злость сдавливает грудную клетку, и поднимается из-за стола. — Не хочешь спросить меня об этом? Хочешь сам всё решить? Сынмин отворачивается, делая вид, что ему необходимо помыть посуду. — Это глупо. — Что глупо? — недовольно спрашивает Чанбин, мягко разворачивая омегу к себе. — Скажи прямо: нравлюсь или нет? — Если да, то что? — Будем встречаться? — Чанбин криво улыбается, ловя недоуменный взгляд. — Глупая идея. — Да почему?! — Потому что я эгоист! Я грубый, язвительный ботан, у которого нет друзей. Ты сам это говорил. — И я был не прав. Сынмин морщится. — Я... Я боюсь. Вдруг ты разочаруешься во мне. — Не будет такого. Ты умеешь удивлять. Закатив глаза, омега фыркает, а затем согласно кивает. — А теперь я поцелую тебя, — говорит Чанбин, обхватывая чужое лицо ладонями. — Можно же? Сынмин быстро облизывает губы и громко сглатывает. — Давай уже, — отвечает омега. И Чанбин целует: мокро, горячо, напористо, сминая чужие губы, сжимая мягкие бёдра руками. Сынмин доверчиво жмётся ближе, тихонько охая в рот альфы. Чувства захлестывают волной так ярко, что Чанбин теряется в пространстве: есть только он и Сынмин. Горячий отзывчивый Сынмин, отвечающий на его поцелуй и ластящийся ближе, как ласковый щеночек. В дверь звонят. Сынмин отстраняется, таща за собой ниточку прозрачной слюны, и Чанбин снова целует его, чувствуя, как внутри бурлит возбуждение от вида очаровательно краснеющего омеги с влажными, распухшими от поцелуя губами. — Открыть дверь, — шепчет Сынмин в поцелуй и всё же отстраняется. Чанбин неохотно отпускает его талию, позволяя уйти в прихожую. Удивлённые лица Чонина и Чана заставляют Со лишь устало улыбнуться. — Футболку, — возмущённо шипит Сынмин, в шутку прикрывая глаза Чонина ладонью. — Тут дети! — Хорошо-хорошо, дорогой! Сейчас оденусь. Ян смеётся, Бан давит глупую улыбку, бегая глазами по стенам, а Чанбин широко улыбается, глядя на смутившегося Сынмина.