Чего ты боишься

      — Уверен? — хмурится Танархия.       Его лучший друг, его самый верный товарищ, его Тая, прошедшая рядом, бок о бок с ним боль рабства, напоминавшаяему едва не ежечасно, что мужчина, сидящий теперь на троне — не тот Люцифер, в которого он был влюблён, которому верен был всем своим сердцем.       — Да. — помедлив, отзывается, скрывая отчаянно страх Ярх.       Это всё ещё его владыка, всё ещё король ада, всё ещё мужчина, любви к которому он не в силах противиться, но то, что сделал с ним трон не может не вызвать отвращения. Мягкий пух, который так нравилось ощущать под пальцами, облетел, обнажил морщинистую, покрывшуюся болезными волдырями серую кожу, мягкая грива поредела, засаленная, уродливыми лохмотьями висела на его голове, клыкастая пасть, завораживавшая жутким и красивым оскалом раньше пожелтела, смердела жутко, облетели его восхитительные тёплые крылья, потускнели алые глаза, но когда он жестом зовёт к себе, Ярх послушно шагает ближе.       — Страшно? — интересуется он голосом хрипло-сиплым, незнакомым, жутким.       — Да. — честно отвечает младший.       — Чего ты боишься, мой маленький бретёр?       — Вас. — так же честно и тихо, не в силах поднять взгляда.       Люцифер скалит жёлтую, смердящую пасть, внутри всё сворачивается тугим и липким комком из ужаса, отвражения, когти впиваются в ладонь и опускаются уши. Он не сможет сделать этого. Не когда его повелитель стал таким.       — Чего ты стоишь? — интересуется он, протягивает руку. — Неужели между нами что-то изменилось? Присаживайся, не причиню же я вреда тебе? Ты верно боишься, но сейчас у меня другие намерения.       Борясь с отвращением, с подкашивающим ноги страхом Ярх шагает ближе, оседает на колени у его ног. Прежний Люцифер утянул бы его наверх, усадил к себе лицом к лицу, поцелуем мягким, нежным накрыл губы. Сейчас он с усмешкой приспускает штаны.       Впервые оказавшись в его постели, не слишком искушённый подобными удовольствиями без пяти минут раб был в ужасе от размера, сейчас ком в горле встаёт по другой причине, но Ярх опускает взгляд, опирается ладонями на чужие одряхшие бёдра и с трудом заставляет себя взять головку чужого члена в рот.       Его насаживают до упора тут же. Горло саднит и дерёт подступающими рвотными позывами, взгляд мутит слезами невыносимой боли, душевной скорее, чем физической — Ярх мог выдержать многое, но не видеть своего владыку таким.       Его оттаскивают за рога и насаживают снова. Бретёр жмурится, не даёт себе давиться разве что усилием воли, когда оттаскивают ещё раз, когда снова насаживают на смердящий член до самой глотки, а лицо неприятно режет ширинкой штанов. Ему не дают захлебнуться, умереть, так глупо свалиться в пекло ямы — оттаскивают за рога и бросают на пол, как неумелую шлюху.       — Раздевайся. — его оскаленная пасть теперь зрелище исключительно пугающее, но Ярх нехотя дрожащими пальцами рассправлется с застёжками — едва успевает до того, как чудовище, которым стал его владыка наваливается своей огромной, изуродованной безумием, одряхшей тушей сверху. — Давай, разведи ножки.       — Я не готов… — пытается вразумить бретёр негромко, но слышит в ответ жуткое рычание.       — Я давал тебе повод думать, что хочу слышать твои оправдания? — от его тона содрогается всё его естество, а внутри всё сворачивается липким, тугим и тошнотворным ужасом.       Младший разводит бёдра.       Колени тут же прижимают к холодному, жёсткому полу тяжёлые руки, а в неготовое нутро упирается горячее, едва влажное от его же слюны.       — Нет… — скулит он, упираясь ладонями в пол в попытках выбраться. — Нет.! — когти безуспешно скребут по камню. — Прошу вас, не надо! — жар болью проникает внутрь, раскрывает до немыслимого, до предела, до рвущей режущей боли и Ярх кричит, жмурится, не позволявший себе прежде прятать чувства перед своим владыкой, и не позволяющий теперь, но лицо зажимают ладонью, не давая болезненному крику вырваться в пустоту залы.       Его прежний мужчина не причинил бы ему этой боли, а если бы и позволил себе, то лишь на мягких одеялах своей постели, позволил бы крику рвать горло и обласкал бы всего, чтобы боль эту перекрыть, но, увы, его повелитель уже не был прежним. Это было жуткое, страшное, алчное, безумное, это было совершенно немыслимое чудовище, в своём маленьком милом бретёре убившее надежду себя вразумить.       Внутренности рвёт и перемешивает кровавой кашей под неистовым напором, слёзы застилают взор, но он не даёт отвернуться, любуется. Любуется болью, страхом, отвращением, исказившим лицо, что без утайки любой бес назвал бы очаровательным в любом возможном смысле. Этот безумец любовался не им, он любовался кровью, болью и страхом в преданном искренне взгляде.       — Прошу… — сипит Ярх, когда от боли создание начинает мутиться. — Хватит… — но его владыка продолжает безжалостно и сбивчиво терзать его изнутри, ломая, убеждая каждым новым болезненным проникновением в собственной безумии.       Он жмурит глаза, но не позволяет себе сорваться на крик, мыслями старается уйти в то сладкое и нежное, что было раньше, когда от возбуждения он не знал, куда себя деть, когда боль лишь добавляла остроты ощущений, а не затмевала пеленой разум.       — Смотри на меня. — рычит он строго, и бретёр открывает послушно глаза, надеясь увидеть своего любимого владыку, но снова перед глазами встаёт этот ужас во плоти. — Чего ты боишься?       — Тебя. — на грани истерики и слёз сипит бретёр, с искренним ужасом глядя ему в глаза, боится опустить взгляд ниже, туда, где тело рвёт болью.       Довольный оскал становится шире, от нового толчка в глазах темнеет, а дыхание обрывается. Он не может умереть так просто, но так хочется прервать мучение.       Кровавое месиво внутри заливает кипятком, сердце от страха бьётся загнанной крысой в грудной клетке.       — Когда ты был рабом… — шёпот его смердящей пасти на ухо, от которого истерика накатывает с новой силой. — Они позволяли себе делать такое с тобой, маленькая шлюшка? — Ярх качает головой, сдерживая рыдания, сипит тихое «нет». — Ты явно был рождён не в том легионе, мальчик.       Как он отказывается в собственных покоях, бретёр не помнит, но знает, что сердце его разбито вдребезги, а сдержать слёзы и ярость он уже не сможет. Это знает и его дражайшая Тая, стоящая за дверью, хотя о причине пока не догадывается.       Несколькими минутами ранее Танархия отдала приказ оставить в комнате алкоголь — пусть лучше выпустит, забудется, чем будет нести в себе груз чужого, не своего даже безумия.