Violence

Эймонд снова просыпается с головной болью. Однообразие серых дней сводит его с ума. С тех пор, как его семья потерпела поражение, его жизнь превратилась в сущий ад. Став трофеем второго сына Рейниры, он утратил право даже на то, чтобы выходить из замка во двор, когда ему захочется. Люцерис контролирует каждый его шаг. За последние несколько лет он сильно вырос и раздался в плечах, как и полагается альфе. А вот Эймонд изменился не слишком сильно. Его черты лица и так были не слишком омежьими — острые скулы, вытянутый подбородок, длинный прямой нос. Но вот фигура выдавала истинного омегу — длинные стройные ноги, узкая точеная талия, красивая линия рук. Когда война закончилась поражением зеленых, Люк сразу заявил на него свои права. Без лишних разговоров он просто присвоил его себе. Остальные были убиты или взяты в плен, а вот Эймонд удостоился личных покоев в королевском крыле замка, которые стали для него хуже любой подземной темницы. Каждый его шаг контролировался, без разрешения Люка он не мог сделать ровным счетом ничего. Естественно, к оружию он больше не прикасался. Единственной его отдушиной были книги, которые Люк ему не запрещал. Но даже они со временем утомляли. Поэтому большую часть времени он старался забыться сном, уйти из этой удушающей реальности, оттого головными болями мучился слишком часто. А по вечерам приходил он. Эймонд часто думал о том, почему Люк так одержим им. Он не верил в то, что они истинные, потому что сам не чувствовал ничего. По началу он сопротивлялся. Ему в принципе очень сильно претила своя собственная природа. Он считал то, что родился омегой, а не альфой злой насмешкой судьбы. И очень долго об этом никто не знал. Но как только случилось главное поражение в его жизни, весть об этом разлетелась по всей Королевской Гавани. Теперь все знали, что он остался в живых только потому, что принц Люцерис захотел сделать его своей подстилкой. Эймонд уже потерял счет душных ночей, проведенных под горячим тяжелый телом. Поначалу он пытался сопротивляться, но заканчивалось это все разбитым лицом и оковами на руках. Люк медленно, но верно заставлял его терять веру в себя и свое спасение. Видимо, в силу каких-то генетических особенностей течки у него были реже, чем у других омег и проходили не так изнуряюще. До плена он мог их относительно спокойно переживать в одиночку. И он очень сильно надеялся, что к зачатию тоже не способен. Его запах был специфичным, не каждому альфе придется по вкусу — смесь горького кофе и сандала. Но Люк сходил от него с ума. В период течки он буквально терял голову и мог целые сутки не выпускать Эймонда из кровати, при этом повторяя, что в этот раз он точно должен понести от него. Эти слова острым клинком вонзались Эймонду в сердце, и он молил богов старых и новых, чтобы этого не случилось. Пока они были милостливы к нему. Кровавый закат окутывает Королевскую Гавань. Эймонд думает о том, сколько еще таких бесцельных и бесполезных дней ему придется прожить. Он считает секунды до того, как дверь в его покои откроется. И вот это случается. Снова. Он пока не чувствует приближения течки, но слышит, как шумно втягивает воздух позади него Люк. Он всегда чуял ее раньше. — Уже скоро, — произносит он. — Очень жаль, что так редко, но зато потом гораздо слаще. Ты уже должен понемногу становиться влажным, думаю сегодня обойдемся без масел. Ложись в постель. Эймонд теперь уже послушно встает с кресла, поворачивается к Люку. На его лице больше нет повязки. Люк запретил ее носить. Видимо, получал какое-то извращенное удовольствие, смотря на голубой сапфир в чужой глазнице. В начале, когда Эймонд еще пытался сопротивляться, он угрожал, что сделает тоже самое с его вторым глазом, если не получит его послушания. И иногда Эймонд думал, что это было бы не так плохо. Зрение ему теперь ни к чему и можно было бы не видеть его лица каждый раз, когда тот нависает над ним. Но тогда он лишится даже книг — его крошечной отдушины. Эймонд слушается приказа, подходит к кровати и забирается на нее. На нем только легкая нижняя рубаха и такие же штаны. Облачаться в нормальную одежду позволяли только тогда, когда Люк разрешал ему прогулки. А случалось это отнюдь не каждый день. Люцерис подходит к нему, заслоняя широкой спиной последние лучи закатного солнца. Его большая ладонь ложится на острую скулу, большой палец очерчивает оставленный им же шрам. Эймонд еле заметно вздрагивает. — Неужели за все это время ты так и не привык ко мне? Его голос кажется мягким. Эймонд поднимает на него взгяд. — После всего того, что ты сделал со мной и чего лишил? — А чего ты ожидал? Ты должен быть благодарен за то, что имеешь сейчас. Половина твоей родни мертва, другая гниет в темнице. А ты живешь в королевских покоях, получаешь хорошую еду, книги и прогулки. Эймонд дергает лицом в сторону, избавляясь от чужого прикосновения. Не в силах больше это слышать, выкрикивает: — Да лучше бы я сдох в темнице, чем бесконечно терпел то, что ты вытворяешь со мной! — Неблагодарная дрянь. Скажи спасибо, что я оставил тебя только для себя, а не отдал в бордель. Признаюсь, такая мысль посещала меня в начале, когда ты был совсем неуправляемым. И если бы тебе не хватило ума наконец стать послушным, ты бы уже был там. Я уверен желающих трахнуть представителя рода Таргариенов, да еще и омегу, было бы предостаточно. Эймонд молчит, понимая что отвечать что-то просто бесполезно. Люк снова склоняется ближе, хватается за резинку, стягивающую передние пряди на затылке, и тянет ее вниз. Волосы серебристым шелком падают на плечи. Люк цепляет их, позволяет гладким прядкам скользить между пальцев. Потом склоняется совсем близко и жадно нюхает место прямо под ухом. — Да, ты уже пахнешь сильнее. Другая ладонь оглаживает шею с острым дергающимся кадыком. Эймонд словно весь состоял из острых углов. Не был таким, как большинство омег с мягкими чертами лица и приятными округлостями. Но Люку нравились эти углы и выступы, они возбуждали сильнее, чем любая другая мягкость и покатость. Он толкает Эймонда спиной на подушки, задирает легкую рубаху до груди. Впалый живот с легким рельефом мелко дрожит, лесенки ребер расходятся в стороны от частого дыхания. Люк поднимает рубашку к самым ключицам, чтобы обнажить еще и соски. Он проходится по ним сначала мягко подушечками пальцев, а потом слегка царапает, чтобы они затвердели и заострились. — С тех пор, как ты стал более послушным я больше не обращаюсь с тобой грубо. Но ты все равно не доволен. Ты бы мог получать такое же удовольствие, как и я. — Тебя не волнуют мои чувства и желания, так к чему эти разговоры? — произносит Эймонд, пока чужие губы проходятся мокрыми поцелуями по животу. — Ты отзываешься на мои ласки, но усердно делаешь вид, что они тебе неприятны. — Моя физиология и природа иногда неподвластны мне. Но свой разум я все еще контролирую. И это то, чего пока ты не можешь меня лишить. Люк тянет вниз его штаны и снимает их. Проходится ладонями по бедрам, подвздошным косточкам, заставляет согнуть ноги в коленях и развести их. — Иногда полезно отключить разум и не думать больше ни о чем. Но ты не можешь сделать этого даже в течку. Любая другая омега уже давно потеряла бы голову, но только не ты. — Ты трахаешь меня и я не сопротивляюсь. Чего еще тебе от меня надо? — Я обладаю тобой, но ты все еще не принадлежишь мне полностью. Пальцы Люка проходятся по небольшому аккуратному члену и спускаться к мягким складкам. Разводит их чуть в стороны и проникает одним пальцем в розовое нутро. Там уже влажно. Он был прав. Течка начнется со дня на день. Смотрит на чужое лицо с закрытым глазом и плотно сомкнутыми губами. Добавляется второй палец, они скользят по влажному, раздвигают упругие скользкие стеночки. Эймонд недовольно мычит, пытается свести бедра, но Люк держит крепко, не позволяет. — Рано или поздно, но я приучу тебя к себе. Когда-нибудь ты будешь сам раздвигать передо мной ноги и просить взять тебя. Я дождусь этого дня. Люцерис продолжает двигать в нем двумя пальцами, влаги становится больше, она стекает по его ладони. Эймонд по-прежнему молчит, послушно позволяя трахать себя пальцами. Его грудь часто вздымается и Люк берет в рот его возбужденный сосок. В этот момент он бы хотел почувствовать его руку в своих волосах, но Эймонд держит их неподвижными, поднятыми вверх. Люк кусает его соски, затем ключицы и шею. Вдыхает его природный запах и пьянеет. Сколько же сил и времени ему пришлось потратить, чтобы иметь возможность делать все это и хотя бы не получать в ответ жесткого сопротивления. Эймонд не отвечает ему взаимностью, но по крайней мере теперь лежит смирно. Иногда он напоминает Люку безвольную куклу, которая просто принимает все то, что с ней хотят делать. И он часто думает, как бы Эймонд выглядел, если бы отдавался ему взаимно. Со всей страстью и огнем, свойственного его характеру. — Ты посадил меня на цепь, лишил всего, угрожаешь, контролируешь любое мое действие и при этом рассчитываешь на то, что получить от меня истинную страсть, а не инстинкты? Этого не будет никогда. Его голос звучит даже слишком спокойно и обреченно. Люк вытаскивает из него пальцы и размазывает природную смазку по его же члену. Чувствует, как он твердеет в его ладони. — Всему свое время. Сейчас ты уже покорно лежишь подо мной и принимаешь. Пройдет еще время и ты научишься отдавать. Он разводит его бедра еще сильнее и устраивается между ними. Входит одним слитным движением и тут же ощущает жар и узость его нутра. Эймонд вскрикивает от неожиданности. Люк любит брать его лицом к лицу, любоваться им. Он массирует низ живота, не прекращая ритмичных толчкой. Как же ему в нем хорошо. Его белая кожа, платиновые волосы, голубой сапфир сводили Люцериса с ума. Все тогда удивлялись зачем принц сохранил жизнь и оставил дядю при себе. Да потому что Люк вожделел его с самого первого дня, как увидел на тренировочном дворе после долгой разлуки. И все разговоры про бордель были лишь пустыми угрозами. Он бы никогда не стал делить его с кем-то еще. Ни одна грязная рука не посмеет к нему прикоснуться. Он только для Люка. Считал ли он правильным все то, что делал с Эймондом после того, как тот попал в его руки? Спорный вопрос. Он просто не знал, как справиться с ним иначе. После того, что случилось между их семьями говорить о каких-то нормальных отношениях просто не имело смысла. Поэтому Люцерис приручал его так, как умел и как получалось. Если бы Эймонд сразу шел ему навстечу, он бы не был так жесток с ним. Но прошлого не вернешь и они оба имеют то, что имеют. Эймонд терпеливо принимает его, послушно держит ноги разведенными, но лицо отворачивает. Люк не прекращая движения берет его за острый подбородок и заставляет смотреть на себя. — Когда-нибудь ты полюбишь меня и родишь мне детей. — Никогда не случится первого и очень надеюсь, что второго тоже, — выплевывает ему в лицо Эймонд. — Ты лишил меня самого главного, моей гордости. О какой любви может идти речь? Люк хочет ударить его за эти слова, но сдерживается в последнюю секунду. Накрывает его губы своими и жадно целует. Вторгается языком в его рот, проталкивает свою слюну. Он чувствует скорую разядку и через минуту изливается глубоко внутрь горячей тесноты. Не выходит сразу, чтобы вся его сперма оставалась внутри как можно дольше. Эймонд морщится от неприятного чувства внутри. После того, как чужой член опадает и перестает быть твердым, он ощущает лишь отвратительную влагу внутри. Сам же он до разрядки не дошел, но знает, что Люк все равно заставит кончить и его тоже. Его скользкие пальцы уже оглаживают член сомкнувшимся кольцом. Он изучил все чувствительные точки на угловатом теле и теперь пользуется этим. Выйдя из тела, смотрит на то, как следом вытекает белесая струйка. Стекает по набухшим складкам и промежности. Эймонд недовольно мычит, ощущая это. Люк начинает ласкать его член активнее, другой рукой проходится по чувствительным бедрам и низу живота. Эймонд все еще в рубашке, задранной до самого подбородка. Обнаженный, но не совсем. И это заставляет Люка снова ощущать тяжесть внизу живота. Он ласкает его руками и губами, вылизывает ребра и грудь. Тело под ним выгибается, обметанные губы с восхитительными острыми пиками приоткрываются. Эймонд дышит надсадно, но не стонет. — Сначала ты кончишь, а потом я возьму тебя снова, — опаляет горичим шепотом его ухо. Эймонд мечется на подушке от подступающей агонии. Его белые волосы растрепались, несколько прядок прилипло к влажной шее. Люк приподнимает его за плечи и стаскивает наконец рубаху, оставляя полностью обнаженным. Целует линию челюсти и проступающую бьющуюся жилку на изгибе шеи. Низ живота сводит, сердце бьется часто и Эймонд чувствует, как выплескивается себе на живот. — Ну нет у тебя другого выбора, смирись уже с этим, — Люк ложится рядом и притягивает измученное тело к себе за плечи, обнимает. Эймонд молчит, он устал слушать это. Спустя какое-то время спрашивает: — Как Вхагар? — Все так же. С тех пор как улетела на Драконий Камень, так там и остается, никого к себе не подпускает. У Эймонда сердце сжимается от боли и тоски. Единственное живое существо, к которому он все еще испытывает искренние чувства. — Если будешь хорошо себя вести, я позволю тебе увидеть ее. — Я не верю в твою ложь. — Обещаю, как только ты подаришь мне первенца, то сможешь увидеться с ней. У Эймонда от подступивших слез злобы щиплет глаз. — В этом нет смысла, если я не смогу на ней летать, — дает понять, что даже такое предложение не заставит его смириться с чужим желанием иметь детей. Люк лежит уткнувшись носом в белую макушку и поглаживает чужое бедро. — Мейстер говорил со мной после того, как осматривал тебя. Он уверил, что твой редкий цикл не повлияет на твою способность к зачатию и вынашиванию. Ты так же способен на это, как и любая другая омега. — Зачем тебе от меня дети? — не выдерживает Эймонд. — Пусть тебе их рожает твоя будущая законная супруга или супруг. Ты хочешь трахать меня и ты это делаешь. Я уже даже не сопротивляюсь. Но почему ты не можешь позволить пить мне Лунный чай, чтобы избежать того, что мне противнее больше всего на свете? Он не замечает, как переходит на крик. Сбрасывает с себя чужие руки и садится в постели. Обхватывает себя за колени и опускает на них голову. Как же он устал от собственного бессилия. Люк тоже садится. Отводит со спины Эймонда волосы, чтобы открыть трогательно проступающие острые шейные позвонки. — Потому что я люблю тебя. — Это не любовь, это насилие, — тихо произносит Эймонд. — Вся наша жизнь — сплошное насилие. Ты до сих пор не понял этого? Эймонд резко разворачивается к нему лицом. Его глаз блестит нездоровым пламенем. — Отпусти меня, прошу тебя. Я заберу Вхагар и мы улетим за Узкое море. О нас больше никто никогда ничего не услышит. Ваша семья будет править до скончания веков, моя же сгинула в пламени войны. От меня не будет никаких проблем. — Ты в своем уме, о чем ты вообще просишь? Вхагар способна на чудовищные разрушения и ты просишь отдать тебе ее и отпустить? — У вас десятки драконов. Даже если бы я захотел напасть на вас, я не смогу справиться в одиночку. И я клянусь тебе, что этого не случится никогда. Просто дай мне уйти. И если ты боишься моего дракона, хорошо, пусть она остается на Драконьем Камне. Я уйду один. Мне ничего не нужно. Только прошу об одном, верни мою свободу. Мне не нужно это жалкое подобие жизни, которое есть сейчас. — Какой же ты неблагодарный, дядя, — он снова ложится на постель и укладывает Эймонда рядом с собой. — Ты правда думаешь, что твои речи могут стать явью? Я уже рассказал тебе о том, какое тебя ждет будущее. Только рядом со мной, другого пути нет. Я думал, ты уже давно понял это. Твои слова были для меня неприятной неожиданностью. — Я найду этот другой путь, — тихо шепчет Эймонд. Так, что Люцерис не слышит его. Он занят очередной прилюдией. Этой ночью Люк берет его еще дважды. Потом приходит течка и принцы не выходят из покоев еще три дня. Спустя два месяца в один из дней в покои Эймонда приносят очередной поднос с едой. В этот раз невнимательная служанка оставляет на нем нож. Эймонд проводит по острию лезвия кончиками пальцев. Вот он, его другой и единственный путь. Люцерис так и не понял, что приручать драконов насилием нельзя и невозможно. И он заплатит за это. На следующее утро двух принцев находят мертвыми на окровавленных простынях. Эймонд так и умер с зажатым в руке ножом после того, как несколько раз пронзил им себя, а рука мертвого Люка лежала на его животе. Во время подготовки к погребальной церемонии становится известно, что уже вторую луну принц Эймонд носил под сердцем ребенка. Люк узнал об этом за секунду до того, как получил удар ножом в сердце.