Амбивалентность

Указательные пальцы шустро скользили по клавиатуре, создавая единственный шум в кабинете. Где-то на шкафу были небрежно сложены детские игрушки, а в уголке комнаты стоял большой красочный столик. Стулья были слишком низенькие для взрослого человека, нетрудно догадаться, что эта зона была чисто для детей. Чернокожий мужчина на секунду остановился печатать. Его голова опустилась вниз, позволяя своим очкам скользнуть к кончику носа. – Брэдли Сноберкраст? – спросил мужчина, если верить его бейджу, доктор Фитцпатрик, не сводя глаз с монитора. – Да. – Ты когда-нибудь до этого посещал психологов? – пациент вяло покачал головой. Брэдли уверен, что не вписывается в атмосферу комнаты. Ни детские игрушки, ни стол со стульями. Он давно уже не ребенок, но отец заверил, что этот человек точно знает что делает. Все это казалось каким-то позором. Ему всегда удавалось все делать самому. Что сейчас пошло не так? – Твой отец сказал мне, что заметил в твоем поведении некоторые перемены. Может, ты хочешь о чем-то рассказать? – теперь, когда его внимание реально было сконцентрировано на словах, парню казался голос врача довольно успокаивающим. Тихим, глубоким, может даже в какой-то степени шершавым. Имелся мягкий ямайский акцент. С таким голосом только о душевном благополучии и говорить. Правда жаль, что что-то настолько красивое говорит про то, что красивым-то и не назовешь. – Нет – не совсем тот ответ, который стоило бы сказать, но смысл один. Брэдли не знает о чем говорить. Вся эта идея с походом к психологу ему с самого начала казалась провальной. Отец так за него пекся: спрашивал, почему же его драгоценный сын стал замкнутым? Раньше, в свободное от учебы время, Брэдли приезжал в родительский дом, где все никак не умолкал. Он комментировал все самое плохое и лишь изредка говорил что-то хорошее. Так почему теперь он молчит? Неужели Шон Сноберкраст II, самый любящий, опекающий отец в мире что-то упустил? В один из дней он решил, что если единственный и любимый сын не хочет ему рассказывать о своих проблемах, то специалист точно разговорит. Буквально неделю назад Шон поставил сына в известность о том, что у него будут "посиделки" с психологом. Лучшим. Дорогущим. Лишь бы его единственное счастье снова плескалось ядом, не давая никому в этом доме спокойно вздохнуть. О Боже! Сноберкраст II каждый день перед сном молил Господа Бога о счастье в жизни своего дитя. Аминь. – Я проиграл в соревнованиях – слова из него шли медленно, неохотно. Где-то в голове пробежала мысль, что может быть из этого что-нибудь да выйдет. – Тебя волнует именно сам проигрыш? – Нет – раздается измученный вздох. Брэдли, на удивление, умеет проигрывать. Он всегда достойно принимал поражения, даже если его последствия не самые приятные. С таким же достоинством он принял исключение из братства. Так же он ни капельки не осуждал Танка, будь его воля, он бы втащил самому себе. Хотя, честно говоря, он ожидал, что последствия его раскрытия будут гораздо жестче, чем те, с которыми он сталкивается именно сейчас. По его расчетам, все те, кто пострадал от его выходок, давно должны были отпинать его как следует. По сути, ничего не изменилось в его студенческой жизни. Ему просто перестали уделять внимание как пупу всея планеты. Это, конечно, обидно, но намного лучше, чем если бы его травил каждый третий. Он даже не имел ничего против того, чтобы называться «мальчиком на побегушках». Все это Брэдли персказал доктору Фитцпатрику. – А хотя знаете, – протянул пациент, смотря в потолок, будто там мог находиться выход из ситуации – забудьте про то, что я сказал про мальчика на побегушках. Я ни за что в жизни не стал бы бегать за Максимилианом Гуфом. – И вот мы здесь. – Фитцатрик улыбнулся кончиком губ, глаза косились на пациента из-за своих давно скатившихся к носу очков – почему же ты так резко сменил свое мнение? Он молчал. Он неприлично долго молчал. Неудивительно, он никогда не думал об этом. Да и раньше его заявления по типу «я его ненавижу. А хотя знаешь, уже нет» принимали как должное. Никто никогда у него не спрашивал, а почему ненавидит? Почему не ненавидит? – Не знаю. Меня все в нем бесит. – И это все? Может, есть что-то, что ты ненавидишь в нем больше всего? – Я не знаю. – Слушай, – такому стальному терпению остаётся только позавидовать. Кто со стороны посмотрит сразу скажет — пациент просто издевается над бедным доком. Будто, по его мнению, врач сам должен залезть ему в голову и все там разузнать. Это, конечно, славно, но жаль, что невозможно. Будь он на месте доктора, он бы начал угрожать, лишь бы получить хоть один дельный ответ на вопрос – Ненависть – яркая эмоция. Она никогда не может быть незамеченной, ее с точностью в сто процентов можно отличить на фоне остальных. Согласен? Бредли неуверенно кивнул — Тогда ты не задавался вопросом: а почему я не могу выделить для себя что то отдельное? Почему я не знаю, из-за чего конкретно я чувствую ненависть? * * * Из кабинета Сноберкраст III выходил с новой целью – узнать, почему он так сильно ненавидит Максимилиана Гуфа. Почему ненависть к нему такая явная, а сам Гуф выделяется на фоне всех остальных? Что именно вызывает такую яркую эмоцию? Цель до смешного проста, это ведь его мозг, его мысли, его идеи, его эмоции и чувства. Он поставил себе эту цель, а значит, что и добьется ее сам, всеми силами. Его никто не знает так же хорошо, как он себя. * * * – Как прошел первый сеанс? – Привет, пап, – Брэдли еще даже не успел войти в общежитие, его отцу нужно знать все прямо сейчас. Никаких приветов, все резко, сразу и по делу. Никак иначе. Скорее всего это та часть Шона Сноберкраста II, которую никто никогда не сможет усмирить. Он всегда волновался за тех, кого любит. Если честно, то порой это мешало и раздражало, прямо как сейчас, но отца за это не осуждал. Это то, что он так ценит в нем, но никогда не скажет прямо в лицо – Нормально. – А как тебе сам доктор Эйб Фитцпатрик? – Хороший мужчина, – парень соскочил со скейтборда, быстро зажал его в руках и вихрем пронесся по холлу общежития. Было очень неловко говорить о занятиях с психологом. С последних событий появляется чувство, что если кто-то услышит этот разговор, то сразу прозовет его умалишенным. Мысль, конечно, резонная, но хорошего в ней мало. – Вот ты прям умеешь подбирать время для звонков! – раздраженно процедив, он пару секунд дожидался, пока студент, гуляющий по кампусу, наконец, зайдет в свою комнату – Мы поговорили о том о сем. Нормально короче. Он, конечно, прямо никаких советов не давал, но думаю, что парочку для себя я уловил. — Ты бы хотел с ним дальше заниматься? Ты только скажи и я тебе найду специалиста лучше. — Не нужно, меня все устраивает. На пару секунд в трубке повисло молчание. Никто из них не осмеливался заговорить, ведьч по сути, у них такое впервые. Никто из них не знает, что нужно говорить в таких ситуациях. – Брэд – Он уже даже не пытается говорить отцу, чтобы его так не называли. – Ты хочешь чтобы я сказал спасибо? – Я не об этом. Мы с твоей мамой очень тебя любим. Мы всегда желаем тебе только добра. – Па, я знаю – ключи, как назло, не с первого раза попадают в дверную скважину. – Мы всегда здесь, – хоть отца и не были рядом, Брэдли клянется, что видел, как он кулаком стучал себе по груди там, где расположено сердце – мы всегда примчимся к тебе на помощь. Ты только говори с нами. Говори, когда тебе нужна помощь. Часы уже показывали позднее время. По-тихому он собирал несессер, после звонка он сразу побежит в душевую, пока та еще открыта. – Зачем ты мне это говоришь, я и так все знаю. Не первый день с тобой. – Почему ты мне ничего не сказал про проблемы? Я как должен был догадаться, что они у тебя есть, если ты мне ничего не говоришь? Я же все не со зла делаю. — Да кто ж знал что это проблемы! Время медленно шло. Оставалось выбирать: либо завтра утром его ждет ранний подъем и поход в душ, либо он прямо сейчас заканчивает звонок. – Я тоже не со зла. Ладно Па, давай, скоро отбой Пара минут у него еще есть. Остается надеяться, что душевую не закроют раньше положенного времени. А пока, в воздухе повисло так и не сказанное "спасибо". Возможно, что перед сном он еще кучу раз пожалеет о том, что так грубо отталкивает от себя собственного отца. Но, знаете, не зря Брэдли называют самовлюбленным и разбалованным придурком, который не видит дальше своего носа. Может ему и не нравятся подобные слова в его сторону, но будет ли он что-то менять? Нет. Теперь уж точно нет. Не тогда, когда, считай, все уже потеряно и никто даже не заметит, что ты решил что-то в себе изменить. Но знаете, дело даже не в этом, ну, или не совсем так. Хочет ли он вообще что-то в себе менять? Ответ такой же. Нет. Ему нравится то, кем он является. Ему нравилось быть главой буквально везде. Нравилось, что от его мнения зависит мнение и всех остальных. Его называли многими словами, плохими и хорошими, и все они ему нравились. Сейчас ему нравится, что он умеет принимать все как есть. Он не придумывает для себя никакой лжи, лишь бы жизнь казалась сказочной. Ему это все не нужно, он довольствуется тем, что имеет сейчас. Да и не злится он из-за потерянных друзей. А может так оно все и надо? Как никак, он всегда знал, что жульничество в х-геймиаде – гиблое дело, которое не несет за собой стопроцентный успех. Он знал, что в какой-нибудь момент его раскроют, что братство его вышвырнет. Он все это знал и принял. Иногда ему хотелось, чтобы его отец просто взял и принял все как есть. Как бы сильно благодарен он ни был после сеанса с психологом, все-таки иногда ему нужно, чтобы он закрыл глаза на несвойственное сыну поведение. Ему просто нужно подумать. Обо всем.