Лактоза

У Огаты никогда не было пристрастия посещать приличные высокодуховные заведения, просвещаться в театрах и картинных галереях, дегустировать из хрустальных бокалов шикарную шампань, что может стоить в раза три дороже его сотового, набираться каким-то заумным истинам на концертах органа или провести вечер за философской книжкой. Хоть сам не сидит уже давно на первых ступенях Пирамиды Маслоу, но все еще для него подобное времяпровождение — выброс выходного на ветер. Светские развлечения все же больше подходят Юсаку, тот и уродился в кругу, где его с пеленок напитывали Моцартом да Бахом. Отсюда и общество вокруг сформировалось под стать, а он успешно умеет к себе приковывать людей: от юристов до именитых художников, связей молодой следователь с тонким чувством прекрасного имеет немерено. Как бы то не было, не теряет и связи с родней, какой бы отличной от него та не оказалась, таская порой на шикарные встречи и походы на театральный постановки своего брата. Соглашается Хякуноске только ради младшего Ханазавы, дело даже не всегда в заносчивости и высокомерии высокопоставленных шишек и богатых творцов — это-то он научился игнорировать — а скорее пустого наполнения всех этих развлечений. Огата знает, что ту захудалую деревню, где нужно пахать, как проклятый, чтобы раздобыть себе скромную миску риса, из него не выкинешь, тогда зачем притворяться? Его красота и умиротворение — запах рогоза и сырости после дождя, многочасовые посиделки с удочкой под легкий шум воды, нетронутые ручьи и реки с каменистым берегом и щедрым уловом, выращенные свои персики и сливы, ощущение на коже хлопковой детской юкаты, что сшила мама, ее мозолистые руки, готовящие побеги бамбука и нарезающие душистый лук порей. Он частенько ее навещает несмотря на то, что они толком не говорят друг с другом, помогает ей по дому и иногда готовит, ибо та с каждым годом все же не молодеет. Огата хотел бы продолжать жить с ней, дабы скрасить старость и не оставлять на смертном одре одну, да вот в деревне нет работы от слова совсем. Мотается к ней почти каждые выходные, если только сводный брат опять его куда-то не тащит. Что примечательно, парень смог найти среди круга друзей Юсаку примечательных личностей. В основном, он с некоторыми участвует в перепалках да склоках, так, забавы ради, но одна звездочка зацепила его особенно. Довольно удивительно, что русская балерина обосновалась в Токио, ведь в Японии такое ремесло и не особо развито, и не популярно. Василиса Павличенко приковала взгляд моментально, еще бы, она на почти две головы выше Хякуноске, крепкая, но при этом изящная, голубоглазая, с двумя длинными русыми косами, да светлыми ресницами и бровями, а ее бюст необъятен. От ее вида у Огаты перехватывает дыхание. Девушка оказалось очень свободной и легкой в общении, хоть немного угрюмой, не поднимала попусту высокопарных тем, а могла вести абсолютно любую отвлеченную бесед. Имела заразительный и громким смех, немного стереотипно-прямолинейная, но при этом оставалась учтивой и вежливой. По мере общения, выяснилось, что у них достаточно много общего — Огата занимается любительской стрельбой из ружья, а Василиса почти профессионально владеет луком, оба ужасно слабы к рыбалке, о которой могут болтать без умолку. Детство в селе, безотцовщина, теплые воспоминания о бабушке, мамина домашняя выпечка, драки с соседскими мальчишками, любимый ржавый велосипед, трудолюбие и бедность — совпадений оказалось, действительно, множество, и национальные особенности не были помехой. Огата начал искать больше точек соприкосновения, невзначай самим приглашая Юсаку на выступления, где обозначена русская балерина. Как бы он терпеть не мог несуразные пляски по сцене в нелепых костюмах, его взгляд все же всегда был прикован только к одной фигуре, чей нежный образ оставался неизменным и гонял кровь в сердце мужчины. Однако что-то постоянно им мешало стать ближе, Василиса боялась оставаться наедине, бегала внутри толпы встревоженным взглядом, постоянно проверяла телефон, да порой дергалась от любого шума. Ее глаза постоянно кого-то искали, постоянно кого-то выжидали. Девушка всегда оставалась открытой и честной, поэтому тайны, что берегла и хранила, было несложно заметить. — Тебя же не было в зале, зачем ты пришел? Павличенко снимает украшения напротив зеркала, в отражении вглядываясь в фигуру мужчины, что мялся в углу с букетом. — Просто поздравить с хорошим выступлением, — тарахтит под нос и пальцами переминает прозрачную упаковку. — Ты его не видел, с чего взял, что оно хорошее? — Потому что знаю, что ты всегда хороша, — откашливается, чтобы скрыть смущение. Делать комплименты Хякуноске никогда особенно не умел. — Хах, — она разворачивается на кресле к нему лицом, — Спасибо, Огата. — Мы… сможем куда-нибудь вместе? Не обязательно сегодня. — Я… мне очень не хочется тебе отказывать, но… — Но что же? — Я очень занята. — Ведь на общие сборы ты все равно ходишь, может пропустим их разок и сходим куда-нибудь только вдвоем? — Я… — она заплетает свои волосы в косы, их состояние знатно потрепалось от большого количества лака да постоянного ношения париков, — Тебе не нравятся ребята? — Да, не нравятся. — Огата… Да ладно тебе, толпой же веселее. — Василиса, я знаю, что ты это умеешь, так скажи мне, чтобы я отвалил, если не нравлюсь тебе. Я смогу это принять, — Огата подходит ближе и садится на одно колено перед балериной, чтобы заглянуть ей в глаза. Почему же такая громкая и прямодушная особа сейчас виляет от ответа? — Огата… Есть масса причин, по которым ты не захочешь со мной сближаться. Однако тебе стоит поверить на слово мне. Правда, не стоит. — Все из-за этого? — он показывает пальцем на промокшую под рубашкой грудь Василисы. — Ох! — она вдруг хватает за салфетки и просовывает их под плотные чашечки бюстгалтера, что совершенно ее не спасли, — так ты что… знал об этом? — О чем? О том, что у тебя есть ребенок? Да, Юсаку мне рассказал после первой нашей с тобой встречи. —Что б тебя… — Не вини его, он случайно проболтался… — Взгляд отвести не получалось, хоть и девушка отвернулась, дабы привести себя в порядок, он все равно лез осторожно посмотреть, — Василиса, — хватает ее несильно за запястье, — ты ошибаешься, если считаешь это проблемой. Ты же не замужем? — Нет… Он родился вне брака, — руку не отдергивает, но и не поворачивается, — С его отцом я уже потеряла связь. — Сын получается… — Для тебя… это правда не проблема? — Нет, — все же разворачивает ее к себе и снова садится на колено, — тяжело должно быть растить одной? — Да, но я знала на что иду. Я беру все больше и больше ролей, чтобы заработать больше, купить лучшее питание, лучшую коляску, хорошую няню, хотя есть ли от этого смысл, если я не могу провести с ним время? Замкнутый круг… Моя мама растила меня тоже одна, я видела, как ей тяжело, оттого было плохо и мне… теперь на то же самое я обрекаю и своего сына, — Павличенко совсем поникла и заплутала в своих мыслях. — Когда он вырастет, он поймет и простит. Поверь. — Надеюсь… Я знаю, что с тобой произошло то же самое, поэтому мне приятно это сейчас услышать, — шепчет она, утирая мокрые глаза, — Ты говорил своей маме спасибо? — Да, и не раз. Я верю, что она простила себя. — Я вот не успела… Хотя мне тоже хочется сказать «спасибо». — Главное, что ты знаешь, как своему сыну помочь сейчас. — Спасибо, Огата… — А рубашка все продолжала намокать, от эмоций и переживаний лактация только усиливается, — Боги, прости, что тебе пришлось это увидеть… — Постой… — придыхает Огата, убирая руки Василисы. Боязливо заглядывая ей в глаза, он аккуратно расстегивает рубашку и избавляется от бюстгальтера. — Огата, мне нужно… сцедиться, иначе оно не закончится. Огата?.. — немного испугано произносит, не понимая, что тот задумал. Когда грудь вдруг оголилась, балерина вся покрылась красными пятнами, не понимая, ей сейчас оттолкнуть мужчину или дать ему действовать. — Я понимаю, — не отвлекается и продолжает. Он осторожно обхватывает обе груди, чувствуя, как чужая кожа в ладонях покрывается мурашками. Они действительно очень мягкие, хотя Василиса и напряжена, но вес хорошо ощущается, наверное, после лактации те становятся легче. На теле остались следы от жестких косточек и от молокоотсоса, видно, как девушка измучена последствиями после беременности, особенно, когда без того большая грудь начинает увеличиваться и появляются растяжки. Как бы то не было, Василиса сейчас прекрасна и ни одна девушка в жизни так не привлекала Огату. Светло-белая густая жидкость стекала с сосков от легкого нажатия, пачкая ткань. — Огата?.. — дрожит голос, но она только замерла. — Тише, я постараюсь быть аккуратным… — облизывает подсохшие губы и наконец касается ими. Сначала он слизывает капли, ощущая на языке чуть сладковатый привкус, не похожий на коровье или козье молоко, но не такой странный, как чудилось. От ярких ощущений девушка приоткрывает дрожащий рот, она определенно смущена и растеряна, со стороны все кажется таким неправильным и странным, но все же почему-то ей не хотелось отталкивать. Что-то теплое и нежное нарастало между ребер от подобного акта проявления симпатии и обожания. Василиса не настойчиво помогает Огате правильно поставить пальцы на сосках, чтобы лучше их простимулировать без вреда, вскоре молоко начало выделяться не каплями, а небольшой струей. Другой рукой та прикрывает раскрасневшееся лицо, пока он мокрыми губами аккуратно обхватывает и языком помогает себе посасывать натуральный коктейль. Когда мужчина схватил правильно, Павличенко боязливо запустила пальцы в его волосы, осторожно массируя, а тот, прикрыв глаза, поглаживает ее по голому бедру под юбкой, нащупывая растяжки и там, деликатно обводя их пальцем. Невероятное единение прокатилось холодящей и одновременно жаркой волной по телу обоих, дрожь превращалась в негу, а парализующее волнение в мягкий и щекотящий экстаз. Василиса позволила выпить себя до последней капли, поглаживая по голове Хякуноске, что не воротил нос от ее уставшего вида, растянутой дряблой кожи, спутанных кос, волос на теле и неожиданных выделений. Ведь в его голове идеальный образ Афродиты, любящей Девы Марии, Мадонны с младенцем — единственное, что цепляло взгляд в скучных галереях — это она.