Closure (and how to move on)

      Темная и гнетущая тень Тартара нависла над её спиной, даже полуденное солнце не могло пробиться сквозь бетон и металл здания. Казалось, будто само это место поглощало окружающий его свет, а ужас внутри сковывал всех, кто смел окидывать его взглядом.              Или, по крайней мере… вот что рассказывали об этом месте на онлайн-форумах.              Эри взглянула на здание, и в ее сердце зародилось странное чувство покоя. Оно всегда казалось намного… выше, когда она была моложе. Теперь же это было просто… место, здание, тюрьма. Вот и все.              — Напомни мне еще раз, — растерянно проговорил папа с водительского сиденья, — почему ты захотела поехать сюда на свой день рождения?              Мягкая улыбка озарила лицо Эри, и она снова посмотрела на своего отца, чьё лицо слегка исказилось от дурного предчувствия. Она не винила его за это, у него была своя история, связанная с этим местом, но год назад она приняла решение, что сделает это.              — Потому что мне нужно поговорить с ним, и подарок на день рождения был единственным способом, чтобы ты разрешил мне это, — с легкостью ответила девушка, потянувшись, чтобы сжать его руку. — Мне нужно… встретиться лицом к лицу с этой главой моего прошлого, — она оглянулась на здание, спокойствие в ее сердце билось под кожей. — Я убегала от него всю свою жизнь… Самое время остановиться.              Он покачал головой и выдавил в ответ: — Эри, тебе не нужно…              — Я хочу, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, заставив его внезапно замолчать. — Я хочу сделать это, я хочу, чтобы кошмары закончились.…Я хочу жить, — она тихонько рассмеялась: — Может быть, это ничего не изменит, может быть, от этого станет только хуже… но я хочу попробовать.              Изуку нехотя сдался, беспокойство в его глазах потускнело и смешалось с гордостью: — … Хорошо, если это то, чего ты хочешь, я не буду тебя останавливать, — его лицо снова посуровело, когда он посмотрел на тюрьму позади нее: — Просто помни, там все меня знают, поэтому, если он хоть попытается что-нибудь сделать, просто скажи слово, и они…              — Папа! — воскликнула она от смущения, и, Боже, прошла целая вечность с тех пор, как она так его называла. Это возвращает ее к ранним дням, ко временам, когда она проводила время в гостиной общежития, окруженная своей семьей, все больше привязываясь к нему и маме.              Казалось, на него это произвело тот же эффект, его лицо полностью растаяло от этого слова.              Она воспользовалась своим шансом, перегнувшись через ручку переключения передач, чтобы обнять его: — Большое тебе спасибо, что волнуешься за меня… но это то, что я должна сделать сама, — она почувствовала, как он в свою очередь обнимает ее, и в её груди разгорелось тепло. — Ты, мама, все остальные… вы защищали меня достаточно долго.              — А теперь тебе пора защитить себя самой, да? — закончил он за нее со слабым смешком: — Ты заставляешь своего старика плакать…              — Ох, прекращай, папа, — она легонько хлопнула его по плечу, не торопясь выбраться из объятий: — Ты начинаешь говорить как дедушка Тоши.              Он рассмеялся и ослабил хватку, чтобы снова посмотреть на нее, положив руки ей на плечи. — Если я тебе понадоблюсь, я буду рядом, — его улыбка стала грустной, но светилась гордостью: — Не торопись; я подожду столько, сколько тебе нужно.              Она с улыбкой кивнула, отстегнула ремень безопасности и открыла дверь: — Спасибо, папа.              — Только скажи слово, и я проломлю стену!              Она громко рассмеялась, когда ее ноги коснулись тротуара, и улыбнулась ему вдвойне шире, придерживая дверь, чтобы закрыть ее: — А теперь ты говоришь, как Кота! — она закрыла дверь и направилась к зданию, помахав через плечо. — Увидимся позже, папа!              — Подожди-ка! — прокричал он, опуская окно: — Ты имеешь в виду Кота-куна? С каких это пор он стал просто Кота?!              — Один вопрос за раз, папа!              Она со всех ног бросилась к воротам, остановившись, чтобы показать свое удостоверение личности и разрешение на вход и посещение.              — Хорошо, — охранник быстро кивнул: — Все выглядит в порядке, — он посмотрел на нее. — Кого вы пришли навестить, мэм?              Она проглотила внезапный комок в горле: — Чисаки Кая, пожалуйста.              Он снова кивнул и нажал кнопку, раздалось короткое жужжание, после чего вход медленно со скрипом открылся для нее. Она чувствовала, как ее пульс учащается с каждым шагом, семя того, что это, возможно, не такая уж хорошая идея, зарождалось у нее внутри.

***

       Первое, что ее поразило в его камере, было то, что она была… чистой. Слишком чистой. Она могла поклясться, что запах хлорки проникал сквозь пуленепробиваемое стекло, отделявшее ее от него. Или, может быть, это был просто ПТСР, воспоминания о том, как её заперли в комнате, настолько стерилизованной, что образец крови можно было оставить на полу.              Второе, что бросилось ей в глаза, — это его руки… или тот факт, что у него вообще не было рук. Она узнала из новостей и приглушенного шепота своей семьи, когда они думали, что она не может слышать о том, как он потерял обе руки.              В тот день она почувствовала, как в ее сердце завязался какой-то болезненный узел удовлетворения (так тебе и надо, так тебе и НАДО), извращенное чувство справедливости за всю боль, которую причинили ей эти руки. Однажды она поделилась этим чувством с мамой, и взгляд, которым та одарила ее, остановил ее как вкопанную.              — Когда кому-то другому больно, это никогда не бывает хорошо… он заслужил это, Эри-тян, за то, как он причинил тебе боль, он заслуживает гораздо худшего, если ты спросишь меня… но ты никогда не должна чувствовать себя счастливой, когда кому-то больно. Так думают только злодеи.              Тогда она кивнула, хотя и не была полностью согласна, но, став старше, начала понимать, что мама имела в виду. Он сидел в тюремной камере, у него не было рук, он не имел ничего и навсегда был лишен шанса достичь своих извращенных целей, он расплачивался за все ошибки, которые он совершил… но это ничего не исправит, не уберет кошмары.              И видеть его сейчас, сгорбившегося на стуле с примитивными металлическими протезами, прикрепленными к локтям, годными только для того, чтобы хватать еду и инструменты, тоже не доставило ей никакой радости.              И третье, что она успела заметить, прежде чем он посмотрел на нее… он был таким… маленьким.              В её кошмарах он возвышался над ней, безликая тень с птичьим лицом, закрывавшая солнце, заставляла ее чувствовать, что она вернулась в то место, где пахло отбеливателем и смертью, превращая её обратно в когда-то крошечную и испуганную девочку, свернувшуюся калачиком на своей кровати, чьи мольбы и крики никто не услышит.              А сейчас?              Он выглядел так, словно не ел как следует целую вечность, истощенные конечности едва помещались в его тюремных брюках. Он тяжело опустился на стул, откинувшись назад и уставившись на нее запавшими глазами.              Острого приступа страха, которого она ожидала, так и не последовало, неожиданное отсутствие этого чувства привело её в ступор, все слова вылетели из её головы. В любом случае, у нее не было четкого представления о том, что она хотела ему сказать, но это не помогло делу.              — Эри, — прохрипел он, отчего она подпрыгнула от его низкого голоса (он прозвучал как гром в ее голове, вне этого он был всего лишь камешком на окне), и он наклонился к стеклу, чтобы получше рассмотреть ее. — Они не сказали мне, кто придет ко мне в гости. Я ожидал увидеть еще одного из этих новомодных «гангстеров», ищущих помощи, или, может быть, другого репортера… но я рад, что это ты, прошло слишком много времени.              — Много, — пробормотала она, немного ошеломленная его внешностью и тем, насколько разительна разница между тем, кто был в ее снах, и тем, кто был перед ней. — Я немного удивлена, что ты меня узнал, в конце концов, прошло 12 лет.              Она с трудом могла поверить, что это тот самый мужчина, который еженедельно разрывал ее на куски, тот, кто преследовал ее во снах в течение многих лет после того, как она сбежала.              — Я слишком долго изучал тебя, слишком пристально, чтобы когда-нибудь забыть тебя, Эри.              Ах, неважно, она может в это поверить. Тихая дрожь страха зародилась у основания ее позвоночника, но не поднялась выше, быстро утихнув, прежде чем она успела хорошенько подумать об этом. — Думаю, в этом есть смысл, — тихо пробормотала она, пожимая плечами и скрещивая руки. — Итак…              — Итак…что? — приподнял бровь Восст-Чисаки, скрестив свои протезы на груди. — Ты проделала весь этот путь, спустя столько времени, так о чем ты хотела поговорить? — что-то острое и язвительное блеснуло в его глазах: — Ты здесь, чтобы увидеть, до чего я опустился? Потыкать жалостью мне в лицо?              Эри открыла рот, чтобы возразить, но закрыла его, когда не смогла подобрать нужных слов, и ограничилась тем, что покачала головой.              — Или, может быть, ты здесь, чтобы потребовать извинений? — он горько усмехнулся, сухой и рваный звук вырвался из глубины его горла: — Ты здесь для заслуженной расплаты? — он встал, подошел к стеклу и ударил по нему металлическим кулаком: — Ну? Говори уже, девчонка! — он снова хлопнул рукой, возможно, надеясь на реакцию, хотя его голос оставался ровным: — Почему ты здесь?              — Как ты?              Между ними повисло долгое и странное молчание, слова слетели с ее губ прежде, чем она смогла их правильно сформулировать, Чисаки вновь ударил стекло, не столько заставив ее вздрогнуть, сколько просто вывев из задумчивости.              — … что?              — Ну, я имею в виду, помимо очевидного, — она указала на комнату по его сторону перегородки, устремляясь вперед со своей вспышкой, пытаясь извлечь максимум пользы из этого: — Ну там, как питаешься? Нормально спишь?              Чисаки прищурился, вглядываясь в ее красные глаза, чтобы уловить какой-то скрытый смысл за ее словами: — Ты серьезно?              Эри снова скрестила руки на груди и пожала плечами, мысль о том, что она, возможно, только что подорвала какой-то драматический момент, который он создавал, вызвала волну веселья там, где минуту назад был страх. — Да, я серьезно.              Чисаки усмехнулся и покачал головой: — Как и следовало ожидать после более чем десяти лет в тюрьме, — выпленул он предложение, снова надеясь, что она вздрогнет, и получил лишь смущенный смешок. — Почему тебя должно волновать мое состояние?              — Потому что ты выглядишь как-то… — она с трудом подбирала слова, пристально глядя на него, на то, как он слегка покачивался, когда стоял, на то, как отчетливо проглядывались его скулы, из-за этого что-то поднималось у нее внутри, когда она смотрела на него… но это далеко не жалость. — … устало, я думаю.              — Устало?              — Ты выглядишь так, как раньше выглядела я, — сказала тихонько она, и какая бы угроза, которую он пытался источать, потерпели неудачу. — Все те годы назад, когда ты… — воспоминание об этом вызвало комок в её горле, и она сглотнула, качая головой.              Он резко рассмеялся, откидываясь на спинку стула с пронзительным взглядом: — Итак, ты здесь, чтобы пожалеть меня.              — Нет…              — Монстр, который разрывал тебя на клочья, унижен и вынужден испытывать ту же сокрушительную боль, которую ты испытала от его рук?              — Не смей сравнивать это, — она снова указала на его комнату, на книги, газеты, остывающую на столе еду, на чертово окно, ее голос приобрел резкость, которой она не ожидала, когда приходила сюда. — Все это по сравнению с тем, через что ты заставил меня пройти, — ее голос — стальное эхо, отражающееся от стен и бьющееся о стекло, и Чисаки вздрогнул. — Ничто из этого и близко не похоже.              Слова разожгли огонь, который подтолкнул ее сделать шаг к нему, ее нос в сантиметре от стекла. И он отшатнулся.              Она не ожидала такой вспышки негодования в глубине своего нутра, но она рада этому, поскольку это сожгло то семя сомнения, которое прогрызало дыру в глубине её души с тех пор, как она переступила порог этого места.              Однако вскоре она замечает внезапное опасение в его глазах, ужас, который он сдерживает, чтобы снова посмотреть на нее, и огонь утихает, когда прежнее чувство всплывает снова, и на этот раз она узнает его.              Не жалость, а сочувствие, понимание. Никакого прощения или пощады, просто сочувствие к кому-то, попавшему в трудную ситуацию, заслуженное или нет. Какая бы история у них ни была, она отложила ее в сторону, и все, что она может увидеть, — это больного человека, который, вероятно, не спал и не ел как следует целую неделю.              «Бабушка Чиё одобрила бы», — думает она.              Чисаки разочарованно зарычал и снова подошел к стеклу, вновь вытряхивая ее из раздумий: — Не могла бы ты перестать ходить кругами и просто сказать мне, какого черта ты здесь делаешь?              Эри вздохнула, качая головой, прежде чем потянуться к карману, роясь в нем в поисках того, что она хотела ему показать, её брови нахмурились, пока она искала. Наконец она улыбнулась, найдя его и вытащив: — Чтобы показать тебе это.              Это была пластиковая карточка с предложениями, напечатанными на лицевой стороне вместе с ее фотографией. Два предложения, которые привлекли внимание:              Имя: Мидория Эри.              Геройское имя: Леди Кью              — Геройское…? — пробормотал он, переводя взгляд с нее на фотографию на карточке: — Ты… ты…              — Совсем недавно закончила, — сказала она с нежной улыбкой, переворачивая карточку, чтобы посмотреть на свою фотографию: — Я начинаю работать напарницей в агенстве Рюкью примерно через месяц, — при этих словах она улыбнулась чуть шире, вспомнив выражение притворного предательства на лицах своих родителей, когда она сказала, что не собирается начинать в их агенствах, не желая выглядеть так, будто она использует их для своей выгоды.              Тетя Рюко всегда была самой прагматичной из её семьи, она будет справедливо относится в начале её карьеры.              Еще один горький смешок вырвался у Чисаки, когда он покачал головой. — Так вот для чего ты здесь, — он отвернулся и принялся расхаживать взад-вперед с маниакальной злобой. — Ты здесь, чтобы доказать, что я неправ, чтобы доказать, что ты не проклятие для всех, с кем связываешься, не так ли?              — Нет, — легко ответила она, с твердым и спокойным сердцем. — Я пришла сюда, чтобы доказать свою правоту, — она посмотрела на него, и в этот момент он замер. — Я пришла, чтобы доказать, что я могу быть больше, чем ты говорил, сдержать обещание, которое я дала себе и людям, которые мне небезразличны.              — Какое обещание? — выплюнул он, яд и хлорка сочились из каждого слова: — Какое идиотское обещание могло заставить тебя прийти сюда?              — Что я буду двигаться дальше, — сказала она с непоколебимой улыбкой перед лицом его презрения: — Что я буду двигаться дальше, переживу то, что случилось со мной, что ты сделал со мной, и буду просто… жить, — теперь она широко улыбалась, не заботясь о том, как нелепо это звучит: — Что я буду тем, кем захочу быть.              Чисаки замер, ошеломленный ею и тем, с какой легкостью она говорила ему все это, не видя ничего от испуганного ребенка, которого он держал в страхе: — Ты…              — И единственный способ, которым я могла это сделать, — продолжила она, прерывая то, что он пытался сказать, — это встретиться с тобой лицом к лицу, стоять здесь, перед тобой, после всех этих лет, — она перестала улыбаться, глубоко вздохнула и уставилась в потолок, — Чтобы впервые перестать убегать, обернуться и действительно посмотреть, от чего и от кого я убегала все это время… и понять, что я чувствовала.              У Чисаки не было ничего, ни слов, чтобы сказать, ни яда, чтобы выплюнуть, все, что он мог делать, это стоять на месте и слушать ее.              — А теперь? — продолжила она, обдумывая слова: — Видя тебя? Наконец-то разговаривая с тобой после стольких лет, ты знаешь, что я чувствую? — она долго ждала, пока Чисаки догадается или скажет ей уйти, но все, что он делал, это стоял, разинув рот, поэтому она снова вздохнула, пожав плечами: — Честно… ничего.              Это разбудило его, глаза расширились от возмущения: — … ничего?              — Ничего, — подтвердила она. — Годами ты был… кошмаром, засевшим в моей голове, ты просто не уходил, как бы я ни старалась, — она повертела картой в руках. — Я не могла спать, иногда не ела или отказывалась вставать с постели, потому что я так боялась, что ты будешь за следующим углом, готовый отнять все и вся, кого я любила.              Глаза Чисаки наполнились яростью, до сих пор обрабатывая её слова. — Ничего?              — Но время шло… и я стала думать о тебе все меньше, — она снова улыбнулась, посмеиваясь: — меньше кошмаров, меньше дней, когда я была слишком напугана, чтобы встать с постели, и довольно скоро ты стал редкостью… но на самом деле ты никогда не уходил, — наконец она посмотрела на него, встретившись с ним взглядом. — … до прошлого года, незадолго до моего дня рождения.              Чисаки хлопнул металлической рукой по окну: — Ты, нахальная…              — Ты просто… перестал появляться в моих снах, — она проигнорировала его, слегка, но упрямо улыбнувшись. — У меня были другие причины для беспокойства, мое будущее, будущее моих друзей, мир вокруг меня, — она усмехнулась: — И несколько месяцев назад меня внезапно осенило, что всем моим мыслям о будущем… не хватало твоего присутствия, в глубине души не было ни малейшего страха, что ты вернешься и все мне испортишь.              Он снова ударил кулаком, звук бьющегося стекла эхом разнесся по комнате, через мгновение она услышала приближающиеся шаги охраны, идущие разобраться в резком шуме. — Как ты смеешь…              — Ты перестал быть моим кошмаром, — тихо пробормотала она, дабы он услышал: — Не какой-то монстр из моего прошлого или даже просто… мой мучитель, — она еще раз пожала плечами с невеселым смешком, ее голос звучал как ни в чем не бывало: — Сейчас… сейчас ты просто… ничто.              Чисаки как сумасшедший ударил кулаком по стеклу: — Высокомерная соплячка! — его глаза налились кровью, изо рта полетела слюна, когда он закричал: — Ничего?! Я?! НИЧЕГО?! — он ударил ногой по стеклу с такой силой, что она была уверена, что он сломал кость, и все же он продолжал. — ТВОЯ ЖАЛКАЯ НИЧТОЖНАЯ ЖИЗНЬ БЫЛА У МЕНЯ В РУКАХ! Я ДАЛ ТЕБЕ СУДЬБУ! БЕЗ МЕНЯ ТЫ НИЧТО! НИЧТО, КРОМЕ ЕЩЕ ОДНОЙ БОЛЕЗНИ, КОТОРАЯ УБЬЕТ МИР!              — Ты должен остановиться, Чисаки-сан, — она спокойно покачала головой, глядя на него, уже отвернувшись на шаг от него, когда подошли охранники, чтобы усмирить его. — Ты переутомишься, если будешь продолжать в том же духе.              — НЕ СМЕЙ ЖАЛЕТЬ МЕНЯ, ТЫ, НЕСЧАСТНОЕ ПРОКЛЯТОЕ ДИТЯ! Я ЭТОГО НЕ ПОТЕРПЛЮ!              — ДЕРЖИТЕ ЕГО!              Дюжина мужчин в белых халатах ворвались в его камеру, удерживая его, пока он выл и царапался, вскоре он был неподвижен достаточно долго, чтобы один из мужчин воткнул ему в руку шприц, полный прозрачной жидкости, эффект был почти мгновенным, поскольку его слова стали невнятными и замедленными.              Эри прерывисто вздохнула, когда его начали привязывать к каталке, чтобы отвезти в тюремную клинику, она в последний раз подошла к стеклу, постучав по нему, чтобы едва находящийся в сознании Чисаки посмотрел на нее: — И последнее! — крикнула она, лицо ее стало немного более сочувственным: — Дедушка сказал… он сказал, что простил тебя за все, что ты сделал.              Чисаки пытался не заснуть, наркоз медленно затягивал его: — Б-босс?              — Он сказал, что сожалеет, что не смог набраться смелости прийти сюда сам раньше… — она замолкла, когда голова Чисаки склонилась набок, полностью находясь под действием лекарства, — … прежде чем он скончался.              Мужчины увезли мужчину с глаз долой, один из них подошел к стеклу: — С вами все в порядке, мисс Мидория? — его лицо выражало тревогу: — Он не слишком напугал вас? В последнее время он был немного… не в себе, отказывался есть и все такое…              — Все в порядке, — успокоила она его, с улыбкой покачав головой. — Он… я в порядке, — она испустила еще один дрожащий, слегка влажный вздох: — Впервые за долгое время… Я… действительно… действительно в порядке.              Она отвернулась, ее шаги эхом отдавались в коридоре, когда она постепенно увеличивала расстояние между собой и её прошлым кошмаром…как она делала это много раз раньше.              Однако на этот раз она делала это без страха, наступающего ей на пятки.              Не успела она опомниться, как оказалась вне здания, а солнце уже поднялось над крышей.              (Она не замечала, что плачет, пока не вернулась к своему отцу, Изуку вытер влагу с ее щек, прежде чем крепко обнять ее.              Она смеялась и успокоила его, слезы были только от облегчения… наконец она была свободна.)