Вкус воспоминаний

      Дима сидел за столиком летней террасы на Пикадилли, вертел в руках чашку с остывшим кофе и задумчиво вглядывался в её содержимое, словно пытаясь увидеть там что-то важное. На самом деле, он даже не осознавал, что конкретно делает в этот момент, потому что был погружен в воспоминания. Случайно услышанная песня всколыхнула в нём чувства, которых он не ожидал обнаружить в себе. Когда они с Арсом сбежали переехали в Лондон, он считал, что вытянул счастливый билет. Нет, розовых очков он не носил и не ждал легкой жизни, но был полностью уверен в своем выборе. И они с Арсением очень даже неплохо устроились. Арсения приняли в балетную труппу Ковент-гардена. Дима ставит новый спектакль, которого с нетерпением ждут зрители и критики. Любимая работа, любимый балбес под боком, Лондон, в конце-то концов, который оказался скорее гостеприимным, чем чопорным, и интересным, а не серым и дождливым.       Но в голове крутилась песенка, где Монеточка своим тонким чистым голосом выпевала:       "Помню дождь моросил, а я шла из кино,       Это было в России это было давно,       Это было в России значит было во сне,       Сон украсть не под силу, он останется мне".       И мозг услужливо подкидывал кадры воспоминаний, собирая из них сентиментальный клиповый ряд, заставлявший Диму испытывать это отвратительное, щемящее чувство потери. Не такое, когда теряешь кого-то близкого, а когда оставляешь в спешке сборов любимую футболку. И вроде купить можно, где угодно, но такую уже точно не найдешь. С пятнышком от кофе, которое посадил по вине вышеупомянутого балбеса. С крошечными дырками по шву, который трещал от их шуточной борьбы и нешуточной страсти. На которой остался запах их двоих. Такую не купишь в Лондоне. И уже не вернешь.       А в голове всё проносились кадр за кадром эпизоды их жизни в России.       Вокруг, насколько хватает глаз, раскинулось, поле с травой по колено и красочными пятнами цветов. Арсений лежит на спине, в волосах фиолетовые и желтые полевые цветочки, улыбка соперничает в яркости с солнцем. Если б Дима уже не был влюблен, то точно влюбился бы. Он и влюбился. Снова.       4 утра. Балкон их квартиры. Дима не может уснуть и закуривает очередную сигарету. За спиной открывается дверь, Арс подходит к нему и обнимает со спины, губами касается затылка, целует за ухом. Ничего не говорит. Дима тушит сигарету, и обнимает руки Арсения, опирается на него. Обнявшись, они встречают рассвет. Таких как здесь, не будет нигде.       Пасмурный вечер, первые летние дни, моросит мелкий дождь. Они неспеша идут после репетиций в сторону дома, купив по дороге шаурму (шаверму, поправил бы Арс), обсуждают предстоящий спектакль. И тут дождь заряжает со всей силы. Бегут в подворотню, пытаясь спасти шаурму от дождя, на удивление оказываются там вдвоем, никто больше не выбрал это место убежищем. Промокшие, стоят в темноте арки, едят и хихикают, как школьники, которым не нужна причина для веселья. Ждут пока утихнет дождь и надеются, что этого не случится.       Тарелка эффектно разбивается о стену. Арсений с такой силой смахнул ее со стола, что если бы стена не остановила ее, то она установила бы рекорд по тарелочным полетам в длину. Арсений в гневе. Он кричит, жестикулирует, лицо покраснело, вены на шее вздулись. В глазах синие молнии и ярость. Дима молчит. Догадывался, что Арсений на пределе, но не предполагал, что ему было так тяжело. Они зачастую понимали друг друга без слов. Но, видимо, иногда слова были нужны. И сейчас слова лились из Арсения яростным потоком. Если бы Арсений был рекой, то Дима был бы руслом, и даже когда случается наводнение, в итоге река возвращается в свои берега.       Метро. Вечер должно быть перетек уже в ночь. Но в метро нет времени, есть только движение из точки А в точку Б и циклические наплывы людей. Сейчас в поезде пусто, кроме них еще тройка подростков в другом конце вагона. Арсений уселся напротив Димы. Желтое освещение невыгодно подчеркивало синеву под глазами, сизую небритость щек, тяжелый уставший взгляд. Красиво, думал Дима. В почти пустом вагоне можно было бы подсесть к Арсению, обнять, взять за руку, но рисковать все же не стоило. И он просто смотрел в его глаза, в голове со скоростью движения состава пролетали эпитеты "бездонные, завораживающие, чарующие", но всё не то, всё просто словесная шелуха. Его глаза, шум поезда, голос, объявляющий станции, желтый свет. Хорошо, думал Дима.       Лето, жара, дача, шашлыки, близкие друзья, музыка, смех, много смеха, еще больше. Можно не бояться, не стесняться, держаться за руки, обниматься, стоять близко, вплотную. Рука Арсения привычно на Димином плече. В другой руке стаканчик с пенным. Дима кормит его кусочком собственноручно пожаренного шашлыка, их с Горохом отработанный рецепт маринада и золотые кулинарные руки не подвели, Арсений довольно мычит, облизывает губы, оставляет жирный след от поцелуя на щеке. Произносит, пытаясь сымитировать голос Ивлева: "Когда вкусно, тогда вкусно!". Дима отхлебывает из его стакана, не очень любит пиво, но в этом глотке - вкус счастья.       Он вырывается из воспоминаний и обнаруживает себя все так же сидящим на Пикадилли с чашкой в руке. Делает глоток. Кофе остыл и в этом глотке вкус горечи. Как поет дальше Монеточка:       "И не жалко совсем, и не хочется, но ...".       Это «но» еще долго будет горькой приправой в их новой жизни, пока не исчезнет в сладком послевкусии ностальгии. Дима выхватил взглядом из толпы долговязую фигуру и улыбнулся. Было в России, теперь будет здесь.