О, ты, обращенный ко мне

Лисандра... Ли-санд-ра... Он пил настой чемерицы от меланхолии мирного времени и засыпал с ее именем, спрятанным под язык. Накануне ночью ему снилось, как она тешит сама себя в их постели. Ему часто приходил этот сон, может, потому что боги знали, куда льнут его мысли в течение дня, где бы он ни был, на чужбине, или, как сейчас, дома, в одной с ней постели… Во сне он всегда видел ее как есть наяву. Нагой, вытянувшейся на животе. С рукой, не слишком сдавленной под своим телом. Он смотрел, а она, не видя его, поеживалась внизу, упираясь носом в перину, и балансировала на своих твердых, уверенных пальцах. Он был ее мужем, но нарушать столь чувственное женино единение считал посягательством на святое, как бы ни было сильно желание обладать ей и любить днем и ночью, не вставая с постели. (Ли-санд-ра…) Что могло быть для него более проникновенным, чем то зрелище, как она услаждается собственной ловкостью, как приподнимает голову, колыхая дыханием около рта светло-каштановый локон. Она была прекрасна. Но стоило ей перевернуться на спину, он моргнул и увидел, что между пальцами, сжимавшими груди, на плечо и бочину стекает красное. Нет, не кровь, к счастью. Это не были даже более ее руки. И кисти, и плечи, и грудь… Он смотрел на себя, распустившегося на ложе. И глаза живущего в сноведении его собственного фантома вглядывались в него с меланхолично-презрительным высокомерием. Вожделея себя самого, его ладони скользнули под челюсть, задерживаясь поверх выступающей под кожей гортани, затем сползли вниз, перистыми касаниями стиснув соски между пальцами, приподнимая его над ложем в крестце. С изгибом, выступавшим вверх там, где положено было богами и самой жизнью. Наяву не было так. И эта часть сна появилась лишь после того, как он разменял свою душу на жизнь во служении богу войны. Быть может, его сноведения не были более сокровенны, Кратос не знал. Но сон повторялся. Той ночью, он снова смотрел, как низко стонет от своих рук, будто в попытке обмануть сам себя. Утром у него убежала лошадь. Эти две вещи не были связаны, но некоторые дни начинались и протекали как сны; Кратос услышал треск и полные негодования крики, донесшиеся со двора. Отложив задержавшие его дома перед гимнасиями дела, Кратос сразу пошел на шум. — Генерал! Периэк по имени Тит, служивший конюхом при его доме уже много лет, норовистый, но при том тихий, работая, редко его тревожил с чем-либо, но ежели до того доходило, значит сладить было необходимо действительно с чем-то серьезным. — Генерал, э, господин, ваш новый жеребчик... сорвался при выводе и кинулся бесноваться. Наверное, желчь дала в голову, не можем его изловить теперь, — он вытер пот с середины груди, явно свидетельствовавший, что его силами было сделано все, что возможно. — Галасий отогнал его от насаждений, но тот оббежал кругом и чуть его не покалечил, налетев в лоб. Так не годится. На ремни пустите его, этот конь не пойдет вам для службы. Ни Лисандры, ни Каллиопы не было дома — немедленно осадил Кратос свой разум и стиснул себя в мысленной хватке, тут же направляясь во двор. — Аркан мне, — скомандовал он. Тит подал ему в руки веревку. — Слаживали и не с такими. Проезжал кто по тракту? Может, кобылу почуял? — Бог его знает, не было никого, — ответил Тит, все еще переводя дух. — У него повод впереди морды, дурень шею гнет колесом, если запнется, переломает все ноги. Кратос вышел с ним вместе во двор. Следов буйства не было разве что на стенах дома. Илот Галасий пошатывался возле вывороченного плетня с камнем в руке, капая кровью с колен и нервно оглядываясь. Кратос услышал грохот под истеричное ржание с другой стороны дома и решительно выступил, растягивая петлю аркана. — Возьмите хлыст, господин, он должен знать хозяйскую руку. Кратос качнул головой, полностью осознавая, что Тит намекал на его отстраненность от новой лошади. И был прав. Приобретя этого жеребца почти сразу после кончины последнего, Кратос еще даже не дал ему имени. Потому что стоило ему посмотреть на его белую морду с соломенной челкой, его сердце вновь начинало печалиться об Орионе, погибшем от стрел в столкновении с варварским войском. Абсолютно все его кони мерли в боях, но об Орионе с сожалением вспоминала даже Лисандра, когда он заводил речь об этом. Жеребец выбежал из-за угла, изворачиваясь и лягая воздух ногами. Пыль осела на его белой шкуре, а под копытами всхрустнули щепки подломившегося навеса. Он был очень доволен собой. Чувствуя на плече свободный конец аркана, Кратос медленно, но уверенно двинулся по окружности, примериваясь к его зубоскалящей голове с загнутыми назад злыми ушами. — Тихо… Тихо, — увещевал он голосом, твердым от недовольства. Жеребец чуть отпрыгнул, расценивая его как соперника, — висящий от морды повод хлопал его о грудь, — и, согнув шею, бросился в его сторону. Не выжидая, но продолжая примериваться, Кратос бегом дал хороший круг по двору. Ему-то, в отличии от коня, места для бега было достаточно, а тот был не столь разъярен, чтобы не глядя влетать и обрушивать стены. — Тихо, — повторил Кратос громче, начиная раскачивать петлю в руке. Он видел, что наглая тварь не вела даже ухом на его голос, рыла копытом землю, брыкала и думала, как подбежать, чтобы швырнуть его через голову. Этот конь был по меньшей мере смышлен, что не могло не порадовать. Но неопытен. А потому легко поддался на провокацию, когда Кратос шугнул его, резко дернувшись в его сторону, и вновь решил взять его в лобовую, будто он бык, а не лошадь. В нападке попав точно в петлю, со свистом узла удавившую его шею. — Быстро, еще веревку! — послал Кратос, покуда еще успевал крикнуть. В новом витке беснования жеребец тут же, размахивая соломенно-белым хвостом, бросился наутек, потащив его в приседе за собой. Кратос давил, сопротивляясь, тормозя в землю и отклоняясь назад, постепенно пытаясь вновь распрямить ноги и остаться на них. И повалить эту тушу на землю, если получится. Но куда там. Он рвался к воротам, ведущим на большую дорогу и в другом случае лучше было его отпустить, но это было бы поощрением вседозволенности — после такого, даже вернувшись, жеребец больше бы не признал человека ни ездоком, ни хозяином. Кратос со злостью напрягся всем телом, морщась от блеска звеньев цепей на руках и боли сдираемой кожи с ладоней. Он со всей силы дернул аркан на себя и конь встал на дыбы у самых ворот, а, опустившись, вдруг будто лишился всей спеси. Попятился, всхрапывая и жалобно подвывая. Удивившись такой реакции, но не ослабляя натяг, Кратос обогнул его сбоку и замер. — Ты мог попросить, если тебе нужен был конь. Жеребец тяжко дышал, подергивая боками и жилами, и Арес положил ладонь на его влажный от пота, чуть изогнутый нос. — Кем бы я был, если бы отказал своему подопечному в такой мелочи? — спросил он смертным голосом, не отдававшимся эхом по всему его телу. Слышимым в воздухе, а не в огне. — Не признал или не рад мне, спартанец? Растерянный, краем сознания все еще чувствующий опасность оказаться забитым копытами от приближения, Кратос обвел его взглядом: — Владыка Арес. Улыбнувшись, тот протянул ему повод, и Кратос схватил за него и за оголовье — конь только раздувал ноздри и перекатывал языком грызло во рту. Кратос чувствовал, что свободно мог оттягать его хоть за хвост, хоть за уши, и тот бы не возмутился, хоть в телегу впрягай его, или в плуг — и паши. Вновь взглянув на бога войны, Кратос полностью осознал, что не грезит о нем наяву. Его владыка был здесь. Сошедший на землю. Явившийся в смертном обличии, в простом воинском облачении, без брони, ликом точно как его идолы в Спарте и Фивах. — Чем я могу услужить вам?.. Тит подбежал с другой стороны и крепко затянул еще одну петлю веревки в кольце возле лошадиных губ: — Овод его укусил или что… — Не говори сам с собой, Кратос, — бог войны бросил красноречивый взгляд в сторону и Кратос понял, что Титу незримо его присутствие. — Закончи здесь. И можешь оставить клинки, они не понадобятся. — Господин? Безмолвно повиновавшись, Кратос обернулся на голос, качнул головой и сказал: — Уведи его. Как вернется Зефир, подвяжите к нему и пусть ходят, он парень неповоротливый и гоняться за ним не будет. Тит кивнул, беря повод: — Стреножить пока для острастки? — Нет… — Кратос положил руку на мокрый от мыла загривок и конь слабо подернул плечами, — застоялся, внимания мало, от того и дурить тут удумал. Пускай остывает. Приберите здесь все до полудня и, Тит, передай госпоже, чтоб не ждала меня, если к сумеркам не вернусь. — Понял. Галасий! Брось уже камень и помоги мне! Напоследок Кратос подтолкнул в белый круп рукой, чтобы конь развернулся. Оправил воинский пояс с коротким ксифосом в ножнах и поскорей пошел прочь со двора. «Мой владыка Арес…» — думал он перед сном, томясь в отсутствие взмахов крыльев Морфея над ним, в отсутствие благословения слышать бога войны, видеть в огне его лик и сходиться в безвременьи, что представляло собой его бытие. Все последние луны, что он проводил в своих таинствах, Кратос молился лишь об одном: о его возвращении. — Прошло много времени с тех пор, как вы призывали меня, — сказал Кратос, нагнав его и поприветствовав как подобает. Арес улыбнулся, гарцуя беспечностью в голосе: — Я думал ты наслаждаешься жизнью в опале у ваших лидеров, каждый день готовящихся к войне. И покоем между ногами супруги. Судя по виду, он пребывал в добром здравии и расположении духа. Непринужденный, почти невесомый он шел вперед, словно едва касавшаяся воды галера по морю. — Не скрою, я рад быть дома. С моей семьей. — Ну так радуйся, — он пожмуривался от солнца. Густые прямые волосы и борода обрамляли его умащеное, смуглое, не покрытое пеплом лицо как тяжелые реки. — Или затосковал по моим научениям? Говоря, Кратос чувствовал, что затерзал свое сердце: — Вы были мной недовольны, владыка? В последнюю встречу после многих мыслимых дней неудач, бог войны отпустил его, как от бессилия отпускают поводья. Но сейчас лишь качнул головой: — Дело не в недовольстве. У меня есть заботы, которыми я не могу пренебречь даже ради тебя, спартанец, — и Кратос узрел в коротко брошенном на него взгляде опекающую благосклонность. — Но между тем мне нужно было подумать. Я решил взглянуть глубже, с чем мы оба имеем дело. Давно нужно было понять, сколько дорийского изжило себя в вашем роде, потому как я полагал, что Лакония не изменилась с тех пор, как я воплощался здесь смертным в последний раз. — Вы хотите увидеть Спарту? — Кратос не совсем понимал, чем это способно помочь ему в обуздании хаоса. Эврот шумел в своей пойме за заливными лугами. Владыка Арес терпеливо ему пояснил: — Со своего олимпийского трона я видел многое в твоей жизни, но я не жил ее вместе с тобой, — его миндалевидные глаза сузились и он заговорил тоном более твердым и низким: — Ты все еще не можешь разжечь клинки, Кратос… Я должен понять, что сдерживает твое сердце и не дает тебе воплотить мою мощь в полной мере. Кратос постарался снести сказанное с достоинством. Владыка не попрекал его недостатком старания, но он чувствовал, что не оправдывает возложенные надежды. Покачав головой, Кратос вновь взглянул на него: — Нужно было найти вам одеяния поскромнее, прежде чем мы ушли… — Зачем это? — удивился Арес. — Неужто в Спарте мужи больше не носят красное близко к телу? — Не в мирное время, — пробормотал Кратос. Его оголявшее левую грудь и плечо одеяние, состоящее из простой по крою туники выше колен и закрывавшего локоть тончайшей шерсти плаща цвета спекшейся крови с оторочкой из черного меха, безусловно, было чудесным. Твердые голени оплетали сандалии, а бока подпирал тяжелый от бронзовых вставок и висящего кописа в ножнах воинский пояс с птеругами. Кратос понимал, что то, что он скажет, может расстроить его, но все же добавил: — Вы неподобающе одеты. Но тот не унывал: — Ну, я не спартанец, и не намерен скрываться сегодня, — легким движением Арес оправил гладь бороды около уха. — Как ты и сказал: сейчас мирное время. Мирное оно было по-правде, лишь тем, что гражданский порядок был жестче, а те, кто за ним надзирал, — злее и до кучи глазастее. И после многих снесенных обид к иноземцам все были отнюдь не терпимы. Кратос мог только сказать, что владыка Арес совершенно не думал об этом, рассекая его неприветливый город безжалостной твердой поступью к одному ему ведомой цели. Примечен, конечно, он сразу был всеми, кто хоть немного был зрячим, и Кратос не отходил от него ни на шаг. — Давно ли ты близок стал с чужеземцами? — Он — гость в моем доме, — осекал Кратос. — Муж достойный и честный. И любой мог в том убедиться, как ему показалось. Владыка в спокойствии помянул падших на кладбище и утешил вдову, что прощалась там с мужем. Положил миртовый цвет в ноги идолу копьедержавной и щитоносной Афродиты Ареи. Он всех приветствовал с должным почтением, как бы беден или увечен тот ни был, так что покуда они от ворот дошли до агоры, наверное, все уже говорили друг другу о нем. У всех господин в вызывающем платье был на устах и все выходили на улицу, так как хотели увидеть его своими глазами. — Радуйтесь, генерал. — Радуйтесь. Кратос едва успевал отвечать. Он беспокоился, что молва о нем быстро дойдет до эфоров и вдруг осознал, что владыка Арес на агоре оставил его. К счастью, найти его было несложно. Кратос оглядывался лишь до момента, пока не наткнулся глазами на красное, проступавшее на толпе, словно подлая рана. Он видел, как надзирающие гомеи подходили к женщинам-спартиаткам, периэкам и периэкийкам, кивали коротко им — и те уходили с дороги. Молодые ирены вели своих подопечных в агелы, не нарушая приказа, но все равно умудрялись от любопытства сворачивать шеи туда, куда Кратос скорее пытался добраться. Бог войны не обращал никакого внимания на мужей, щетинящихся вокруг. На его торжествующем фоне венозный пурпур колыхающихся военных плащей и блеклая зелена охровых пеплосов выглядели грязнее обычного, а сами люди казались подавленными и угрюмыми, словно тени самих себя. — Радуйтесь, генерал! Кратос спешил туда, отказываясь продолжать толки с прохожими. Неведомый разговор подернул смыкавшийся круг сильных тел, заставляя всех расступиться. Эфебы, гомеи, даже некоторые спартиатки, видно, особенно любопытные и незамужние, — все беспрекословно подавались назад на жестких ногах, один за другим. Кратос наконец-то расслышал: — Будь добр, приблизься. Дай мне коснуться тебя. Возвышаясь над всеми по меньшей мере на голову, бог войны сделал пару шагов и старик, сидящий на подступе дома в окружении совсем малолетних детишек, прыгавших со ступеней как воробьи, подслеповато взял его полнокровную руку, поднимая лицо в его тени. — Мои глаза стали слабы, но я еще вижу смутно твое лицо, объятое будто пламенем. Откуда ты заявился такой? Арес возвестил бодро: — Из Фракии. Пельтастом я спустился с Родопов и перешагнул через Пинд. — Речь твоя слишком ладная для фракийского варвара, господин. Салмидесс все так же мелок в это время года? Арес присел на уровень его глаз, глядя чуть исподлобья: — По щиколотку любому, кто знает, где в него заступить. Тот изменился лицом мимолетно и все заметили это. Старик крепче сжал его руку: — Дух, что ты источаешь... Знаком мне. Но не могу вспомнить… Как мне вспомнить, мог ли я видеть тебя? — Ты помнишь, — возразил Арес, — только не то, как я выгляжу. За радушие какой радостью я могу тебя одарить, воин лаконского царства? Может, мне станцевать для тебя? Тот дрогнул губами: — Станцуй, мальчик... Станцуй. Поднявшись, Арес попятился легкой походкой в образовавшийся из людей круг, не сводя с него глаз. Остановился. Кратос смотрел, как он медленно поднял руки на головой. Громко вздохнул в тишине. И уронил их… Еще до того, как кто-то в жутком безмолвии дал ему кварту на авлосе, кто хоть раз видел тот не забыл бы во век — так Кратос понял, смотря в лица тем, кто осознал то, что перед ними предстало. Мужи стояли, замерев, словно зайцы. Кратос видел, как вдоль взмокших шей ходят их кадыки и ладони сжимают навершия ксифосов. До того, как его молотящую поступь со звоном бронзовых бляшек у него на птеругах заглушило сдвоенными тонами, и бог войны пошатнулся, обмяк и вдруг выгнулся как тетива. До того, как он прыгнул и крикнул: «Алале!», сорвав с себя красный воинский плащ. Словом, до всего этого... ...на всех снизошло озарение. Стоило ему прыгнуть, зашедшись в боевом кличе, рассмеявшись, несколько спартиаток захлопали в громко в ладоши. Одна из них сделала пару смелых прыжков из вступления к бибасису, так, что упавший угол туники заголил ее грудь, и она завела подруг в ожерелье. Другая схватила какого-то гомея за руку, вплетая его, как жесткий стебель в цветочный венок, а потом еще одного. Их веселая шалость всех всколыхнула, и подбодренные взглядами, они хором запели тонкими голосами. И голосов становилось все больше, покуда слова заходили о том, что негоже мужу пытаться в землю врасти, когда показать нужно ноги, как высоко могут прыгнуть они от земли, пиррихий, пиррихий, одному авлосу грустно, ты лиры ном подведи и не зевай, невесту, что выше и веселее всех скачет смотри, как круты ее бедра и ступни легки, в дороге будет что вспомнить, когда копий багряных будут плясать огни и мечи будут взлетать, и подняты будут щиты, в блеске славы предсмертном своем воздай кровью богу войны, сложи голову, а до тех пор не робей и танцуй смело, мальчик, пляши! И втянутый в пирров танец, Кратос не помнил, когда он в последний раз видел свой город столь радостным. — В быстроножии тебе нет равных здесь, господин, — говорили ему и Арес слушал с признательностью и любопытством во взгляде. — Но может быть на палестре найдутся мужи, что смогут посостязаться с тобою другими талантами? Будь гостем нашего полиса, окажи честь, и прости нас за наше чуждение. И ты прости, Кратос, за неуважение к твоему гостю. Кратос кивнул. Разумеется по пути на палестру, его щедро осыпали жалобами. «Иноземцы обычно не уважают наших порядков. Их намерения лживы, и приходят они сюда лишь попирать наш устой». «Мы изгоняем их за насмешки, за непочтение павших, за оскорбление наших женщин, но ведь несправедливо, что они могут нести свою правду по свету, а мы свою — нет.» «Хотя языки им отрежь…» Весь день, что они провели на палестре, — обширном участке хоры на берегу Эврота, — бог веселился. К полудню его уже пригласили обедать в четыре фидитии и он любезно ответил, что заглянет ко всем. «Так-то я странствующий танцор. У меня неспокойные ноги», — Арес зарылся стопами в песчанник на дроме и подвязал косы, чтобы они не падали на спину. Обнаженный под солнцем и готовый бежать, он стоял точно напротив своего идола, возвышавшегося на Тайгете. «С великим множеством армий я обошел тысячу городов, рабских колоний и свободных племен», — бросал он бравады в открытые рты, как хлебные крошки. «Вряд ли есть кто-то, кто превозносит талант генерала больше, чем я», — под возгласы ярого одобрения, бог войны подернул плечами, собираясь с могучим духом. А затем выпил до дна миску черного супа, не поведя бровью. «Он рассказывал, как мы разбили войско короля Алрика после того, как тот обронил голову с шеи?» Кратос весь день упражнялся для пятиборья и только изредка подходил близко, чтобы послушать. «Привечают мое мастерство и в речном царстве, и в стране пурпура за морем», — привалившись вальяжно к древку копья, рассказывал Арес стоящим вокруг него. А потом легко бросал его так, что овации вызывало не попадание, а как идеально поставлены для броска его руки. Все мужи улыбались ему, когда они так же дружно омывались от пота в холодном Эвроте. «И возлюбленного потомства у меня по свету столько, что и не счесть!». В наступившей ночи, когда он вернулся, Лисандра уснула, прижавшись к нему спиной, и, скитаясь по своим мыслям, Кратос тихонько поглаживал ее волосы. Он заскучал о ней за день, а перед сном они мало поговорили, чтобы это насытило его сердце. Кратос не молвил ей о владыке ни слова. Возбужденный и перегревшийся после целого дня на солнце, перед сном он вновь выпил настой чемерицы, но вряд ли трава могла взять его разум измором, особенно, этой ночью. Лисандра пошевелилась с ним рядом и он полюбовно прижал к губам локон ее волос. С возрастом ее сон стал столь же чутким, сколь у него, и как бы он ни желал к ней прижаться всем телом, ему не хотелось нарушать ее грезы. В раздражении перевернувшись на спину, Кратос попробовал возложить на себя руки, чтобы унять уже голову. Провел от шеи и по груди, подуспокоил вздымающийся живот. С постылостью в мыслях он повел ниже, взял себя за член, немного сжимая, но ничего не почувствовал, кроме того, что его собственная ладонь сухая и отвратительно размозжена об древки, поводья и рукояти. Нет, не хотелось касаться себя. Он чуть повернул голову, смотря на клинки. Может, из-за ворочавшегося в комнате морока и того, что он вглядывался слишком уж пристально, на него снисходило странное видение: холодные и бездыханные, они безмолвствовали, словно новорожденные дети с нераскрытыми легкими. Бог войны отказался входить, когда в сумерках они подошли к его дому. Сказал, что сеновал более чем устроит его. Отвернувшись, Кратос зажмурил глаза, наконец впервые за много дней дозволяя себе физически, всем своим существом, отдаться той тяге, что поселилась в нем в тот момент, когда он впервые поднял их над головой: хотя бог войны говорил, что у клинков не было собственной воли, с тех самых пор, как они отсекли королю варваров голову, Кратос все время думал о том, как сильно и беспрестанно ему хочется к ним прикоснуться. И снова вспомнил, как полгода назад Лисандра сказала ему: «Порою... я вижу тебя. Вижу, как ты улыбаешься, слышу твой смех. И думаю: все хорошо. Но порою… я спрашиваю себя, боги, видишь ли ты что с тобой происходит?» «Но все хорошо. Я ведь дома. С тобой», — отвечал он тогда. «Кратос, любовь моя, клянусь, я не знаю, откуда ты берешь силы. Ты едва спишь ночами. Ты худеешь день ото дня. И истово молишься. И порою ты так смотришь на них, что я не узнаю твоих глаз. Ты измотан…» Лисандра всего один раз ковырнула этот нарыв, но этого было достаточно. Она не заплакала, когда говорила все это, но обнимая его поверх плеч и прижимаясь лицом к его шее, делала все, чтобы горло ее не сжималось. Не выдержав, он встал с ложа. Ему становилось дурно от мыслей. Облачившись на скорую руку в хитон и подпоясавшись тонким шнуром, он тихо вышел из дома и, медленно выдыхая, взглянул на луну. Он знал, что Лисандра не хватится, если заметит его отсутствие. От нервной болезни, что сидела в нем куда дольше любой другой, ночами его, бывало, рвало желудочным соком и он, чувствуя тошноту, выходил дышать воздухом. Держа плоскую глиняную лампаду в ладони, босой, он пересек двор и, подобравшись ко входу в овин, опасливо замер в паре шагов от дверного проема, прислушиваясь. «Кратос, ты сегодня маленький воришка?» — раздалось в его голове. Кратос вздрогнул, даже не осознав по-первой, наяву это слышит или же в мыслях. — «Иначе зачем крадешься по собственной земле?» Он заглянул внутрь, тем не менее, без дозволения не решаясь войти. — Не хотел тревожить ваш сон, владыка. — Я не сплю, спартанец. Иди сюда. И погаси огонь, я слышу его голос… Задув фитиль, Кратос повиновался. Удивляясь, как ясно все видит внутри, как будто сама луна была ярче, глядя на сошедшего с небес бога через узкое небольшое окошко под крышей. — Что-то тревожит ваши думы? — спросил он. — Я слушаю молитвы, Кратос. В ночи многие ищут утешения. Кратос присел на почтительном расстоянии от его ног: бог войны возлежал на устланом плащом сене, подпирающем почти вертикально его могучую спину. Он был покоен и столь же царственнен, как если бы под ним было клинэ из золота или бронзы. Земляной пол, даже покрытый соломой, был прохладным, и его быстро пробрало, но Кратос остался сидеть. Владыка блеснул глазами в его сторону: — Утешить и тебя, спартанец? — он поднял к нему руку ладонью вверх. Призывно и покровительственно. И похлопал по плащу рядом с собой. Кратос подсел ближе под его внимательным взглядом. Его руки мнимо тянуло от ощущения жара, засевшего возле костей, хотя его цепи были холодными. — Так странно видеть вас здесь, — заговорил Кратос, чтобы отвлечься. Он не был уверен, как выразить мысль более коротко, чтобы это не звучало как дерзость. — Воочию. Сошедшим с небес. — Это не странно, — он был расслаблен всем телом. — Я столетиями жил среди смертных, почему, ты думаешь, они знают меня в лицо? Кратос склонил к груди голову, оставаясь в молчании с ним. Думал ли владыка Арес задержаться? Остаться с ним на какое-то время? Не ему было спрашивать бога о замыслах, но может помимо ответов он присматривал для себя слугу поспособнее… — О чем люди молятся вам? — Ты и сам знаешь, Кратос, — ответил он. — Ведь твой голос среди прочих других я слышал так часто, что ты и не помнишь уже всего. Кратос посжимал пальцы и ощупал себя чуть пониже локтей, где звенья врастали в его предплечья. Сказал себе под нос: — Я молился о мужестве, о терпении... — Помышлял украсть еду из подношений, — бог смешливо журил его. — Я не крал из подношений, — Кратос смутился. — Это богохульство. — Все выдумки ваших жрецов. Ты мог взять... Я не ем ни мяса, ни масла, ни ячменного хлеба. От смертной пищи мне дурно, особенно, когда мне ее отдают голодающие… Лишь кровь тех, кто идет и добровольно ее проливает на поле сражения, может насытить меня. — В храме на Тайгете кровь проливают на ноги вашему идолу. — Да, но ведь это совершенно иное, — он качнул головой. — Согласись, когда люди обращаются к статуям, это выглядит как помешательство. Вот ты сейчас тоже сидишь явно передо мной, а не перед камнем на улице, хотя я бы услышал, если бы ты обратился. Ты выбрал видеть меня воочию. Увеселять меня разговорами наяву, а не в мыслях. — Да, — Кратос кивнул и умолк ненадолго. — Но все же, в тяжкие времена, когда я приходил к вашим ликам, мне казалось, вы были со мной. В моем сердце. Он приложил руку к груди, потирая немного. Арес чуть подался на этот жест. — Я был с тобой, Кратос. Ибо я слышу молитвы всех обращенных ко мне. И всегда отвечаю. То было правдой, Кратос не сомневался. Но «Боги, видишь ли ты что с тобой происходит?» — вновь всплыло в его голове: — Если вы слышите иногда ее голос, Лисандра... — Твоя жена их страшится? — бог войны взял его руку и внимательно осмотрел прижженные неподвижные звенья цепи. Кратос качнул головой: — Нет. Клинки не пугали ее, и Арес усмехнулся: — Смелая женщина. — Я люблю ее, — сказал Кратос и разволновался от собственного признания. — Знаю. Пусть не тревожится. Придет время, я отделю их от твоей кожи, — заверил он. — По образу и подобию моему, ты перестанешь носить их на своем теле. И протянул вперед свою голую руку, тыльной стороной вверх. От локтя и до запястья, где обычно все покрывали цепные массивные наручи, не было ни намека на шрамы или ожоги и кожа была чуть светлее и тоньше, как и положено. Будто литая, его рука даже мельком не дрогнула, когда Кратос коснулся его, и Арес чуть усмехнулся, послеживая глазами: — Видишь? — Кратос чуть дернулся, на мгновение замирая. — Нет-нет. Продолжай. Расслабив запястье и кисть, Арес медленно повернул руку в его ладонях. — Это приятно, — сказал он. — А ты что скажешь? Поведя вдоль его вен, Кратос сдержанно отпустил его и чуть сгорбился, угнетенный своим беспокойством. — Люди вокруг, они чувствуют вашу природу. Бог войны поднял подбородок: — Что же с того? Кратос попытался унять свой язык: — Они могут узнать вас, — пояснил он. Его беспочвенная тревога звучала абсурдно даже для него самого. Кратос потер лицо. — И что они скажут? — веселясь, владыка Арес дернул уголком рта в беззлобной улыбке. Зауженный к середине клин его бороды ниспадал аккуратно на обнаженную грудь. Закрываясь, Кратос молча склонил дурящую голову, но наткнулся под подбородком на его пальцы. — А ты что скажешь? Арес опустил руку, задев его шею, и Кратос пожал плечами. Его мысли снова вернулись к эфемерным видениям. К тому, что он видел сегодня под солнцем, давясь отстраненностью и тоской по нему, покуда стоял в стороне. Мальчики и мужи, обступив, внимали ему. Они, конечно, не ведали, кем был по своей сути тот, кого они созерцают перед собой, но все же в неявном порыве их руки сами собой поднимались, чтобы коснуться его хотя бы украдкой. Арес зримо нежился в их внимании. «Уж не царь ли ты в своем племени, господин?» «Или бог?» — вопрошали они. — «Ты так велик, и твои глаза словно звезды…» Для них он был диковиной, который никто не мог бы посметь обладать, и ломящим изобильностью пиром во время аскезы. «Как же знать», — прыскал Арес, отвечая с веселостью в голосе. — «Но в разве не все смертные люди в мужестве и законопослушии богоподобны?» Все смеялись с ним вместе и замолкали смущенные от несдержанности, рдея сквозь кожу от его слов, будто от похвалы из уст любящего родителя. Кратос чувствовал, как гордыня поднимает в его душе голову. Даже в смертном обличии владыка был куда большим, чем то, что они могли усмотреть в его воинском мастерстве, сложении тела, или же в жутковатом змеином танце, который он принес из-за моря. Когда он волнообразно покачивал животом над туго подвязанным поясом, колыхал смуглыми намасленными плечами. Они даже предположить не могли, что ступи он на землю в желании — из-под ног у него бы взошли богатейшие золотые колосья. Что когда он смеялся, звезды дрожали на небосводе. Что движением его глаз могла обезуметь целая армия. И мог неистовать в радости целый город. Кратос думал, что взятый богом войны под опеку, в служение, осыпанный благодатями и дарами, он сам, он один мог неистовать яростней прочих. — Полно тебе, спартанец, — приник к его думам Арес с утешением в голосе, видя его нарастающую угрюмость. — Разве ты не особенный для меня? И Кратос, будто бы получив дозволение этим словом, немедля подался вперед, припав с сухим поцелуем к его щеке. Объял его лицо ладонями, задел пальцами мочки ушей, пока обидчивый бег его мыслей чуть не замедлился, и отнял губы, онемело спросив: — А были другие?.. Владыка окинул его лицо взглядом: лунный свет должен был подсветить зрачки на фоне черноты его глаз, но будто бы исчезал в них. В недвижимых черных озерцах. — Многое было… — помолвил он, качнув головой как трава на ветру. И Кратос ревниво поцеловал его в губы, замирая, насколько хватило дыхания, прежде чем шумно выдохнуть. Тот не отстранился. — Ты все смелее... — проговорил его владыка с тихим довольством, чуть улыбнувшись и снова давая себя поцеловать. Согретый его благосклонностью, Кратос почувствовал на себе его руки. — И любопытнее, чем раньше, — отпуская его губы, Арес подался немного вперед со своего соломенного ложа, чтобы раскрыть на нем полы хитона и снять его. — Молодец. Приподнятый, но еще слабый духом, Кратос молчал, покуда не остался совершенно перед ним обнаженным. Все еще полусидя, но опустившись чуть ниже, бог войны повлек его переступить верхом на коленях через себя, беря его за поясницу и чуть прогибая. Пребывая так близко лицом к его коже, к ничем не прикрытой натуре. Кратос подернулся над его животом, ненамеренно попытавшись прижаться покрепче ногами, словно наездник. Он неловко держал руки воздетыми, не зная, куда опустить их и предвидя его намерение, когда ладонь обвела багровый изгиб татуировки на его левом боку, двинулась вверх и потом резко вниз, туда, где его возбуждение было более очевидно: — Ах, нет, этого не нужно... Взяв в руку, владыка Арес сжал его у основания, морща пальцами крайнюю плоть. На пятый год обучения в агогэ его, как и многих, подрезали и лишней кожи осталось немного. — Почему нет? — обвел он тонкий шрамик поперек его члена. И коротко приложился к нему, будто бегло снимая каплю воды, свесившуюся с горла кувшина. Облизнул губы, заломив их вовнутрь. С покорностью, расползшейся в теле, несмотря на все сказанное, Кратос видел, как он прижал его в уголок своего рта. Бог войны замер, словно гадая, что движет его словами. — О, мой маленький спартанец упрекает меня, бога, в расточительности, — наконец двинулись его губы, и Кратос вздрогнул. — Думает, что от меня убудет. Хочет, чтобы я замолчал… Или, может, он сам предпочитает упражняться в молчании? — Об этом не говорят... — обронил Кратос. — Это столь страшные слова? Робеешь перед ними? Бог явно шутил над ним. — Я не робею. Я не трус. Владыка Арес чуть повел головой вдоль его кожи, заставляя его тонко вздохнуть. — Конечно, нет. Как, еще раз, вы, спартанцы, сыплющие из уст оскорблениями, как трелями птицы, называете трусов? — Дрогнувшие. — Точно, «дрогнувшие». Вот так? — он вновь прикоснулся к нему языком. Кратос подернул низом живота. Усмехнувшись, бог войны вновь пригрел его в кулаке, медленно поводя им к себе. — Я шучу. Но многие слова, что вполне допустимо спускать с языка, куда менее приятны, чем это, разве нет? — Вы — бог... — Кратос чувствовал, как быстрая кровь приливает к нему повсюду. — Слова из ваших уст… — запнулся он. — Даже не начинай. Ни в смертном, ни в каком другом виде мой рот не священнее рта нищего, что ест пропащую пищу. И не прохладнее, чем у гетеры, что и речет, и делает им тоже столь многое, о чем не принято говорить среди несомненно достойных мужей. — Вы не должны сравнивать. — Почему? Почему в таком случае клятвы, что произносят они своими губами, столь же священны, сколь те, что даем ты или я? Кратос не знал, что сказать. Он не был готов вести такой диалог и не хотел выглядеть дураком перед ним. Видя его понурость, владыка с успокоеньем погладил его бедро, заведя и прижав крепко руку назад, подперев этим жестом его ягодицу. — Все хорошо. Скажи прямо, если не любы тебе подобные ласки, я и перестану. — Нет, я лишь... — смотря сверху вниз, Кратос опустил руки вдоль тела. — Не знаю, любы ли они вам, владыка. — С тобой — мне все любо, — заверил он. — Все в радость. Оставив себе последнее слово, Арес обхватил его за поясницу, и Кратос подступил к нему на коленях поближе, оказываясь притянутым снизу не просто к его губам. Медленно он был вложен среди речей и обетов, и теперь таял на языке, что жег его сердце. Арес с сытым выдохом, вытянул его изо рта и вложил вновь, влажно ожесточив губы и потягиваясь к нему навстречу. Невидимо, его язык дугой изогнулся во рту, подпирал и шершавил его, а его нос осторожно приткнулся в его живот. Кратос старался невольно не растерять все достоинство в этих объятиях, мимолетно ловя брошенный на себя взгляд снизу вверх. — Господи... — прижал он руку ко рту, на мгновение вольноотпущенный, влажный и вздрагивающий в хватке. Арес подразнил его сомкнутыми губами и мягкой щекой, и приложил на язык: сперва только кончиком, словно ткнув тупую иглу в полотно, а затем накрыл его им, обволок, пригрев сверху мягким дыханием. Кратос онемевшими пальцами тронул его за волосы возле уха, и Арес, побужденный этим движением, принял его вновь целиком. Другой рукой Кратос нащупал его сильную хватку на своей ягодице, впившуюся так крепко, что он вздрагивал лишь от мысли об этом. Арес то склонял голову набок, то вытягивал шею, дыша то носом, то ртом, и сглатывая с усилием, покуда его влажные губы вновь не распахивались, с нежным бесстыдством лаская и вбирая его в глубину. Кратос не думал, что боги стонут как люди от удовольствий, давясь воздухом от возрастающей торопливости. Он дернулся вперед, замирая с опаской, а потом подал тазом навстречу еще раз чуть более плавно, соскальзывая в его уста, стесненный словно ладья в узкой протоке. Готовый новым толчком перевалиться через порог этой заводи, пока вдруг не почувствовал надавившую на него тяжелую руку. Одним мгновением Кратос ощутил ужас от своей дерзости, готовый тотчас отбросить все возбуждение сердца и тела. Но его владыка не гневился. — Тише, — шепнул он на выдохе, пряча его в своем кулаке, — не торопись. От ритмичных движений его руки Кратос чуть сгорбился, упираясь ладонью в его грудину. — Ох... Прошу... Его рука была куда грубее его языка, но увлажнившись приятия дарила не меньше — она была столь же сильна, сколь его речи, и мучительно властна над ним. Жмурясь от тяготения в чреслах, Кратос тронул его запястье — и охнул в голос, когда Арес обвел его своим языком и захватил крепко между губами, снова и снова касаясь носом его голого живота. — Боже… Его нутро жаждало, чтобы он подался навстречу. Но послушавшись его слов и постаравшись не падать на его грудь, он чуть отогнулся назад, только, чтобы прочувствовать, как излишнее напряжение в пояснице лишь больше ослабило его волю. Кратос боялся, что их услышат, но ничего не мог сделать, когда новый стон сорвался из его рта. Его колени саднило, но ему было хорошо. Хотя Лисандре многое было позволено сотворять с ним на ложе, вряд ли он смог бы ей объяснить, каково это — быть с мужчиной, самому будучи мужем… Еще пара надсадных движений и его владыка протиснул свою ладонь ему между ног, надавливая и сжимая его в месте самом приподнятом и напряженном, так твердо, что Кратос дернулся и излился немедленно в его рот. Арес резко вздохнул, выпуская его и несколько плотных брызгов упало ему на лицо, расчеркнув щеку до самого нижнего века и губы. Задыхаясь, Кратос сел поверху, припадая к нему рукой для опоры. Тот терпеливо сглотнул, собрав пальцем с лица его семя. — О, мне так... — успел было он заикнуться. И, притянутый за затылок и шею, оказался прижат в поцелуе губами к губам. Они побагровели, как у женщины, и лишь только коснувшись, Кратос захотел их познать не только между своими ногами. — Ни слова. В смущении Кратос свободно позволил его языку проскользнуть себе в рот, впервые испытывая подобное, и попробовал повторить действо за ним, на что Арес коротко вспыхнул, протянув слюну между ними, и, придержав его голову по бокам, вновь сошелся с ним в чувственном неумолимом порыве. — Дай мне себя всего, — прошептал он и вновь вобрал глубже его язык. — Дай мне... Не нужно было повторять дважды. Сдернув с себя тунику и с сухим шелестом плюхнувшись на спину, Арес призывно раскинул бедра и Кратос спустился промеж них, припадая к его груди с поцелуями. Он делал это по привычке, как делал бы с женой, — осознав это, он поднял голову от его кожи. Его господь не был женщиной, неумелость могла бы нанести ему обиду. — Мой владыка Арес, как мне… ублажить вас? Не столь торопливо дышащий и уже чуть расслабленный его лаской, тот склонил голову в недоумении. Кратос воспринял это как знак, что ему все еще не следует говорить, но прежде чем он продолжил, Арес сбивчиво произнес: — Не делай мне больно, — его взгляд задержался на его лице. — Будь понежнее. Кратос кивнул, начиная растегивать его пояс. Приподнявшись с земли, когда тот закончил, Арес отбросил грохочущую птеругу из-под себя и вновь подтянул его ближе, ведя пальцами по изгибу его затылка. — Я могу снести многую боль, — продолжал он, и трепетая Кратос коснулся его обнаженной натуры, — в теле, руках и ногах, но не между ногами. Терпеть не буду и не хочу. Кратос понял его. И в одном только лишь предвкушении снова стал достаточно тверд, как была тверда его рука, когда он заносил ее над головами своих врагов. Все для того, чтобы доставить ему удовольствие своим послушанием и мастерством. И себе тоже. Хотя владыка не высказал, каких именно ублажений хотел бы, Кратос, помыслив, был почему-то уверен, что их желания совпадают. По крайней мере, они почти что одновременно взглянули на принесенную им из дому лампаду. Масло в ней было уже остывшим, но все лучше, чем просто слюна. И точно уж лучше крови. С мужами проникновение почти что всегда было с кровью для обоих, — несчастная доля, — и даже вдали от жен среди равных на подобное редко кто соглашался, предпочитая гимнастику, не вызывавшую у товарища опосля стыд и хромоту, сразу срывающую для чужих глаз покровы с произошедшего. Выдернув фитиль и собираясь вылить масло себе на ладонь, Кратос мимолетно взглянул на него, и его руки сами собой медленно опустились не в силах. Он… Все было в нем безупречным. То, как он был сложен. То, как свет падал на его кожу. Как тяжко расходилась его грудина и поблескивал на конце поднявшийся от возбуждения член. Он был прекрасен. Настолько, что его смертный разум едва ли был в силах полностью это осмыслить, как если бы он пытался объять взором глаз все светила на небе. Бог всех мужей, олимпиец. Его владыка. Он хотел возлечь с ним, своим смертным слугой… — Кратос. Снова испытываем мое терпение, — заметил Арес, вторгаясь на поле его нерешительности. От его голоса тот встрепенулся всем телом. — Мне тебя подстегнуть? Только скажи, — он протянул вперед ногу, повозив вдоль его ребер. Кратос легко перехватил его голень и развязал кожаные шнуры, держащие сандалию. Резко согнув колено, Арес чуть дернул его. — Нет? — и усмехнулся. — Владыка, вы нетерпеливы… — чуть оправившись от наваждения, подал голос Кратос, отставляя его босую ногу на плащ. — Какое ужасное обвинение, — Арес склонил голову, подавая вторую ногу, чтобы его разули. — Но я сказал будь понежнее, а не помедленнее. Отставив его сандалии, Кратос придвинулся ближе, нависая над ним: — Еще мгновение потерпите, прошу вас… — То упрекаешь меня в щедрости, то взываешь к ней, — вздохнул бог войны, спокойно подаваясь в его руки. — Как же угодить тебе… Не нужно было отвечать. Его нутро было полностью расслабленным, и пальцы уже через пару лелейных движений ушли дальше второй фаланги, на что его владыка едва слышно выдохнул носом. Безмолвный и обезоруживающе открытый его взору. Отметив их обоих маслом, Кратос взял себя, чтобы направить, и начал надавливать. Нерезко, но предчувствуя и вожделея то столкновение, что с каждым касанием сулило ему еще сомкнутое, но подающееся вовнутрь устье. Куда уже и протяженнее, чем женское лоно, но столь же безрадостное, если входишь в него без намерения одарить удовольствием. (Благо, сейчас от него не требовалось зачинать детей). Чем настойчивей он кружил, тем сильнее его накрывала пылкая благодарность за оказанное доверие, особенно, когда в благодати своей, Арес вскинул ногу ему на плечо и следующим приближением принял его в себя. Замерев на мгновение от его вдоха, Кратос прижал его колено к щеке. Покачнул тазом вперед-назад, приноравливаясь. Они взглянули друг другу в глаза. Арес запрокинул затылок, сминая его внутри своего тела, и выдохнул. Кратос толкнулся через это сопротивление, обдаваемый жаром его чресел, будто пытался снести живое горнило. И, не выдержав, фыркнул от этой мысли. Снова толкнулся, нерезко, но глубоко, прижимаясь пахом покрепче к его оливковым ягодицам. Его господь обнажил зубы в улыбке и выронил с губ смешинку. Потолок притягивал его взгляд. И слыша его, Кратос тоже ощутил накатывавшую смешливость. Смеяться было тут не над чем, но он был богом — его откровенная радость была заразительной, как чума, а улыбки на полных губах зрели и падали как плоды, столь же сладкие и пьянящие. Иначе почему от них так вело голову, хотя он не брал в рот ни капли вина? — Кратос не знал. В легких воздушных думах ему хотелось смеяться с ним вместе и мять телами солому и воинский плащ. Хотелось дать ему все, что попросит. И на каждое его прикосновение ответить соизмеримо. Вновь взглянув на него между мерных заходов, Арес потер его лоб и щеки, как морду лошади. — Уже можно смелее, не бойся... — шепча подбодрил он, покачиваясь ему навстречу. Кратос послушно подался к его лицу, чувствуя как его одиноко воздетый желанием перст с влажным мазком уперся ему живот, твердый и вздрагивающий в ответ на каждый толчок, пронзающий его тело. Арес беззвучно приоткрывал губы и, казалось, только лишь начал проникаться их легкой трусцой по этому полю. Именно больше легкой и беззаботной, чем страстной, но тем не менее постепенно заставлявшей его напрягаться в крестце как всадника, которого чуть подбрасывает в седле на утоптанной ровной дороге. Иногда его веки прикрывали глаза и его взгляд из-под медных ресниц становился задумчивым, словно оценивавшим его старания. Кратос не знал, о чем тот помышлял, но видимо, это не были скверные мысли — его брови не хмурились, а лоб освещал лунный свет, проникающий через окошко и щели между стропил. Левой рукой Арес порой накрывал свои гениталии, небрежно лаская, а потом вновь забывая про них, вместо того ощупывая то его ягодицы, то промеж ними. Кратос не был мальчиком и не рассчитывал, что будет верховодить всю ночь только потому что ему позволили. Замедлившись и входя до конца, он чуть замер, чтобы прочувствовать и расслабиться, когда его продавило сперва одним, а потом двумя пальцами. Его жилы вздрогнули, подводя его стойку, как будто его колени были из воска, что сделало следующий толчок в его тело чуть сбивчивым, и следующий тоже. Арес умаслил его с лампады и вновь позволил себе прихватить его изнутри чуть загибая фаланги. Почти подводя в ступор тем, как сильно можно желать, чтобы мужчина сменил свои пальцы на милость и взял тебя сзади. — Прошу вас... — Кратос взял его член в свою руку. Его рот наполнился слюной от одного взгляда. Он был крупнее, чем его собственный, но Кратос не завидовал. Его бессмертную красоту сотворили на небесах. — Прошу вас… — повторил он, тупо моргая и ни на секунду не отвлекаясь от мыслимого представления, как позади его неволит и тянет чужая рука. — Сперва закончи. — О, прошу вас... В него уперлись костяшки трех подогнутых пальцев, что значило глубже некуда. — Не останавливайся, — Арес командовал им, подначивал и сжимался на нем, и мышцы внизу его живота зримо стягивало напряжением. — Обещаю, сразу же после этого. Вдруг ощутив лихой дух бунтарства, Кратос освободил его от себя и попытался влезть сверху, чтоб оседлать. — Я же сказал, после! Паршивец... Словно Кратос был невесомым, Арес столкнул его на солому и вскочил на ноги, ускользая всем телом от его хвата — не поднимаясь с колен, Кратос попытался объять его за бока. Тусклый свет очертил косые мышцы его живота и подтянутые ягодицы, когда бог войны, сдержанный стенами в своем танце, обернулся и припал спиной к каменной кладке. Прижавшись к ней, он тянулся, пока не уперся ладонью в стропила, — при этом его рука все равно была чуть подогнута в локте — вот настолько он был велик, — и в молчании созерцал, дозволяя ему покорять себя вновь, словно бегущей по стволу дерева ящерице. — Не забывайся, спартанец, — напомнил ему Арес с бережной остерегой, ловя вздох, что сорвался у Кратоса изо рта. — А то, — и закрутил между фалангами пальцев короткий жесткий конец его бородки, — лучше будет тебе и впредь продолжать стоять предо мной на коленях… В ответ, с жаждой приникнув всем телом к нему, Кратос всадил обе руки в его волосы и стиснул охапками близ его кожи между всех пальцев. Прижал поцелуй ему над ключицей, и потянул, застявляя его задрать подбородок. — Ах-ха... — Арес широко распахнул глаза в потолок и чуть соскользнул спиной вниз. Приобретшие более яркий оттенок медные пряди натянулись у корней словно струны. Кратос сгреб его волосы еще раз, вырывая из кручи его груди новый стон, более жалобный и глубокий. Из его кулаков с посветлевшими от усилий костяшками торчали рыжие кольца, а сильная, нетерзанная под длинной бородой шея изогнулась вплотную к его губам, подставив ему для утехи подвижный кадык и звучное мягкое горло. Обычно исполненное речами, но не сейчас. Не в силах терпеть поверхностые прикосновения гениталиями, Кратос уронил одну руку вниз — длинные пряди скользнули из его хватки как плети, упав Аресу на грудь, — и задрал его ногу, подняв от земли под бедро. Масло еще не высохло на его коже, но истончилось, как он почувствовал, вновь прижимая головку члена в его невольно вздрагивавшее межножие. Он бы помедлил и добавил лишка, но ощутив его близость, владыка бесстыдно схватил его, притягивая и начиная насаживаться, и Кратос не мог сопротивляться его напору. Как не мог отвести взгляд с его ни на секунду не опадавшего естества, с конца которого свешивалось и каплило все прибывающее предсемя, прозрачное, как дождевая вода. Кратос подкинул его ногу на локте, отвечая на рвение в свойственном лихом ритме, а второй рукой снова потянул его за волосы, выгибая запястье. Арес тронул его потеряным взглядом и вновь застонал. Его шея потемнела от прилившей крови и его член тоже, сделавшись темно-оливковым в его подвижной леворукой хватке. Обласканная, его обожествленная, будто бы эфемерная до сего времени плоть наконец-то отяжелела, и «смертность», казалось, надавила ему на голову — бог войны больше не ухмылялся, только дышал быстро носом и подминал губы, немного отталкиваясь от потолка, который подпирал как атлант, и дерево скрипело под его сильной ладонью. Нелегко было загнать его до такого — будто бы говорило его лицо. У него даже пот выступил, и Кратос был доволен собой, уперевшись лбом под его подбородок, галопируя и подсаживая его на себя со все более учащавшейся резкостью и нахрапом. — Довольно с тебя... Я закончу. — Что? Арес легко соскочил с него, высвобождаясь одновременно и из его рук. Развернул их местами — Кратос уперся лопатками в стену. Он не думал, насколько взмылен, пока не прилип к глинобитному кирпичу за спиной. Арес сдул упавшие на лоб волосы. — Исстарался... Я вижу как твои ноги подкашиваются. И у меня устала рука. Еще разворот — Кратос уперся в стену предплечьями, звякнув цепями. Арес обхватил его поясницу: — Раз на раз не приходится... Кратос хотел было согласно ответить, но может он и правда истощил свою дарованную выносливость. Сбившееся сменой ритма дыхание иссушило его гортань, но он ждал этого, он был готов, что и выразил, нетерпеливо приподнимаясь, когда его владыка расставил чуть более широко его ноги, наощупь оценивая его готовность к соитию. В другое время одни только влажные от предсемени пальцы его бы удовлетворили, но сейчас ему хотелось отдаться ему совершенно иначе. Не в руки. Он жаждал, чтобы его взяли как может взять лишь один муж другого. Он так хотел его, что в своем сердце был готов снести и присущую делу надсадность, и безразличное высокомерие, да даже боль, если придется, но так было бы с кем угодно, только не с ним. Бог войны, ставший его любовником в эту ночь, был достойнейшим из мужей. Он не заслуживал ожиданий столь чуждых своей натуре, и Кратос пристыженно свесил голову. О, как он хотел его... — Прошу вас... — идол влажно скользнул между его ягодицами. Его обнаженное тело содрогали желание и ночная прохлада. Но нетерпеливо подернувшись, Кратос все же заставил себя расслабиться и потому, когда толчок в тело будто обдал прибоем его нутро — его пятки оторвались от земли, — Арес пролил его моментально. Прямо под ноги. И боли не было, только его присутствие внутри и снаружи, всепоглощающее, словно хаос, как будто они были одни в целом мире. Были ли они все еще среди смертных? Или перешли в бытие, мыслимое лишь богам, где действительно не было более никого, кроме них, и где господь день за днем терпеливо отпивал с его чаши, стараясь наполнить ее сверх меры собственной мудростью. Кратос, вздрагивая в поджилках, ронял нитки семени наземь, и кровь стучала в его ушах. — О, боги... Они родственные души. Ведь если бог войны не читал его мысли, даже владея им как хозяин, откуда ему было знать, как он представлял себе все это. — Ш-ш-ш... — Арес прогнул его чуть поглубже в спине, не наваливаясь, но покачнувшись внутри него, властно и тянуще. Кратос открыл рот, стараясь не капать еще и слюной: — А-А... Он был велик. И это было прекрасно. Прекрасно. — Опривыкни маленько... Быстро моргая, Кратос чуть вывернул руки, шаркнув цепями, и коротко сжался на нем. Ему не нужно было привыкать. Ему нужно было другое. — Я хочу... Дайте… Арес отнял его слегка от опоры, объятиями вжимая лопатками в свою грудь. Чуть приподнимая и прогибая. Подтолкнул его, вырвав стон. И еще раз. Поддавая его в глубину со сдержанным намеренением, пока он на него опускался под собственным весом. Переступая на месте, Кратос снова уперся одной рукой в стену перед собой, другую закинул за голову, хватая его загривок, словно уступ, и снова неловко оскальзываясь. Вторя его срывающемуся голосу, Арес подхватил его и, склонившись, дал уцепиться покрепче за свою шею. Обвел горячей ладонью его сильный впалый живот, не останавливаясь, каждым хлестким наплывом присваивая себе по крупицам его глупые смертные части. Накатываясь на его тверди все беспрестаннее, покуда его наступление, его грандиозность и власть над ним не слились в быстротечную, напоминавшую сердцебиение сутолоку, на что Кратос не был в силах ответить ничем, кроме сорванных придыханий. Его ноги вконец ослабели и колени сгибались вовнутрь. Боковым зрением он видел всполох выбившейся возле своего лица рыжины, словно закатный луч, рассыпавшийся по краю щита, прикрывавшем его в фаланге. Когда воздух выдавливало из легких от того, как все плотно были прижаты друг к другу, но шаг все легчал, и просветы росли. Становились все больше. Пока все вокруг не заходились вдруг в безумном неистовстве и не начинали бежать. Ломиться вперед, влетая друг в друга как камни. Насмерть, под крики гибнущих лошадей, насмерть, падая с ног, с мечом перед грудью. С пеленой на глазах. Красной и золотой. Насмерть... Тяжко и онемевши вмазавшись в его тело, чтобы излиться, Арес уронил голову ему на плечо. Насмерть... И все стихло, кроме их подбитых дыханием стонов. Не шуршала солома, не поддувал ветер в щелях. Кратос смежил веки, чувствуя расползавшуюся по его кровеносным сосудам волну удовольствия от собственной невоздержанности. Как если бы он распустил одним тяготением нити сотканное своими руками безупречное полотно. Как если бы только что загубил чью-то жизнь. Пред его очами… — Кратос покрылся вкрадчивой рябью мурашек на коже от его близости, от тяжести и тепла могучей груди, от колыхания в ней огромного благородного сердца. Он был исполнен. Он был измотан. Он был... — ...ты любишь меня, спартанец? Кратос проморгался с усилием, все еще слишком обескураженный чтобы заговорить. Вопрос застал его врасплох… Владыка Арес был его покровителем и заступником, он был богом. Он разделил с ним ложе. И он владел его душой. Это очень быстро вернулось напоминанием, что нынешнее его бытие было жизнью, данной взаймы, и все же... — Яалюблювас, — простонал Кратос, вяло сглатывая слюну, и не солгал ни в словах, ни в своем сердце. Он был влюблен. Но не так как в свою жену. Не так, как в целом можно любить человека. И не так, как, по всей видимости, любили богов те, кто им прислуживал: свое личное богослужение, пусть это и было гордыней, Кратос ставил выше того, за которое были в ответе жрецы и храмовые послушницы. Он был его посланником. Его рукой, сжимавшей клинок. Он нес его волю. И по собственной воле отдавался ему. Теперь уже весь… Арес повел носом вдоль мочки его уха, произнося с назиданием: — Не пренебрегай мной… Даже в мыслях. И наградил его поцелуем в затылок. Кратос поежился от предчувствия: ему не хотелось с ним разлучаться прямо сейчас, но Арес осторожно ссадил его тело и, пока он пошатывался, под локоть подвел к сбившемуся плащу, с ладонью, прижатой ему под ягодицы. Кратос расценил этот жест как-то, что из него не должно течь, помятуя, что олимпийским богам в их плодородном начале нельзя было беспечно изливаться на землю, но между тем со стыдливостью ощущал, как рука под ним увлажняется. Кратос молча принял это. Но стоило ему опуститься вновь на его плащ, его обуяли оцепенение и покинутость. Его сердце колотилось, а губы высохли. «Не пренебрегай мной», «не пренебрегай мной», как он мог пренебречь им в своем почитании? — крутилось в его голове. Как можно было даже подумать его обидеть? Растерянный и почти готовый расплакаться сам не зная с чего, он посмотрел на лежащие рядом сандалии, что принадлежали его владыке. Они касались его ног, когда он ступал по земле… Птеруга лежала поодаль — Кратос не мог дотянуться, — но она обнимала его за бедра и тыл. Он был лишен такой близости с богом, будучи смертным. И его сердце молило об утешении. Мелко вздрагивая в крестце, Кратос придвинулся к нему на коленях, шурша соломой под тканью. Арес. Он пребывал перед ним. Нагой. Волоокий и необъятный. И сидя подогнув ноги, снимал тканью с ладони, меж пальцев и из межножия жемчужные нити. Припав на оба локтя промеж его бедер, Кратос взял его в руку и накрыл губами. Он не слишком думал, что делает. Ему нравилась его упокоенная, теплая мягкотелость. Утомление от их близости и тяжелый мускусный жар его чресел. Кратос вобрал его длину в рот сколько смог, не слишком пытаясь его возбудить, но желая выразить накатившее на него обожание. — Тебе все мало... — услышал он будто бы в отдалении. Рука владыки нежно коснулась его виска. Кратос обвел языком его кожу во рту и поднял голову. — Мой маленький спартанец... Кратос закрыл глаза, вновь обхватывая его губами и ныряя носом к лобку. — Бери, если хочешь... — раздалось в его темноте. Он видел цветные пятна под веками. — Ты можешь брать у меня, сколько хочешь... Он проснулся в их с женой постели. Лисандра уже сидела с краю их ложа и массировала лодыжки. До поры незамеченный, он смотрел как волосы вились возле ее щеки, а руки с усилием нажимали на кожу. Кратос особо ценил, когда мог наблюдать ее погруженной в себя. Непостижимая в такие моменты она всегда казалась ему прекрасней обычного. — Лисандра? — тихо позвал он. Она повернула к нему голову и улыбнулась, и протянула руку погладить его лицо. — Солнце встало, любимый. Пробуждайся. Он потер глаза. И откинул простынь со своего голого тела. — Ты хорошо спал? — спросила она. — Ты снова вставал ночью. Тебя не тошнит? — Нет. Все хорошо. С осторожностью он медленно сел, затем встал, но, незаметно ощупав себя, понял, что у него ничего не тянет и не болит, — Кратос взглянул на клинки, повешенные на стене. Обвел звенья цепи на предплечье. Он не помнил, как вернулся, и чтобы омывался перед тем, как вернуться, тоже не помнил, но овечья шкура под ним была чистой. Как и его ступни, хотя ночью он был босиком. В его голову начинали проникать подозрения, что ему все приснилось, но неожиданно для себя он не ощутил сожалений об этом. Сон, колдовство, испытание веры… Его жена встала и собралась пойти умываться, когда он взял ее локоть. — Лисандра, — сказал он, чувствуя утешение от ее вида. — Я люблю тебя. Та убрала со лба волосы: — Что за признания с утра пораньше? Ой, — он приобнял ее и его мысли были исполнены нежностью к ней одной. Чувствуя это и расслабляясь, его жена тихо прижалась к нему. — Я тоже люблю тебя, Кратос. Они стояли в объятиях, смотря друг на друга, и Кратос немного качал ее из стороны в сторону, зная, как она любит, когда он так делает. Особенно, стоя полностью обнаженным. — Все, хватит тебе баловать, — наконец ласково сказала она, похлопав ладонью по его ягодице, и оттолкнулась у него от груди. — Я на палестру, если ты меня раззадоришь, я ни одно копье в здравом уме не заброшу… У тебя сегодня советы об осенних учениях. Тебя хотят видеть на фидитии, люди уже болтают. — Помимо гимнасий, все это, да, помню, — Кратос потер лоб и голову, все еще ощущая сонливость. На людях его жене теперь приходилось выдумывать, почему он предпочитает богослужение и молитвы приличному обществу. — Мама? Папа! ПАП! — позвала его Каллиопа из другой комнаты. Кратос слегка потянулся и взял поданную ему в руки тунику: — Иду, дочь, обожди! Его пояс висел на обычном месте и все было как обычно. — Поешь перед уходом? — спросила Лисандра. — Немного. Да. Она подвязала волосы синей лентой, которую он подарил ей после их свадьбы, и дала ему застегнуть фибулу поверх края хитона у себя на плече. — Рада слышать, — она переживала, когда чрезмерная тошнота лишала его даже куска хлеба в желудке. — Видишь, никакого вина на ночь и чемерица дала тебе свою силу. Асклепий заботится о тебе, любимый. Слава ему. Кратос быстро поцеловал ее в щеку, прежде чем она вышла из комнаты: — Это ты заботишься обо мне... — уточнил он. И она зарделась от удовольствия. Одевшись, он помог Каллиопе умыться. Пока они ели, повторил с ней пальцевую арифметику и меры длины, после чего позаботился, чтобы ее проводили на обучение. Пока Лисандра раздавала илотам приказания по хозяйству, ему нужно было закончить седлать для нее лошадь, но как только он вышел во двор, ноги сами повели его мимо стойла. Его конь вредно потопал копытами при его приближении, встряхивая и дергая головой в желании вновь освободиться от привязи или хотя бы шкодливо токнуть его крупом за произошедшее накануне. Задержавшись, Кратос чуть ухмыльнулся его намерениям и погладил животное по белой шелковой шее, чтобы чуть подсластить его участь перед тем, как всерьез возьмется его объезжать. Зефир — соловый в блеклое яблоко мерин его жены — уже спокойно стоял в подпруге, моргая со смирной серьезностью большими глазами. Переживший уже, наверное, с десяток его жеребцов, он давно перестал реагировать на их поведение. Оставив их временно и пройдя дальше, Кратос замер на входе в овин, заглянув в нарастающую духоту. Внутри было темновато, но запах сухой травы успокоил его, так что он прошел вглубь постройки и шарил глазами по полу настолько долго, что почти ощутил собственное отчаяние. Пока наконец не нашел уроненную в солому лампаду и следы потемневшей от влаги земли под той стеной, где им овладели. Его сердце забилось быстрее. Слава богам, это не было сном или колдовством разума, и Кратос физически, как по велению Его воли в себе, ощутил связывающую их близость. Более крепкую, чем его цепи. Со двора Лисандра окликнула где он. Кратос без промедления отозвался и развернулся на выход, быстро стерев улики носком сандалии.