fear.

Большие водяные капли мерно отстукивают ритм по подоконникам, крыше. Кажется, будто дождь совсем рядом, в комнате – такой чистый, тихий, он очень нравился Чанбину. Сердце так же мелодично подпрыгивает в груди, будто подстраиваясь под тихий шум снаружи. Тук-тук. Тук-тук. Небо светлеет. Неожиданно разрезается светлой вспышкой – белым заревом беды. Сердце сбивается с ритма, заставляя кровь быстрее бежать по сосудам. Пара секунд, и становится оглушающе громко – звук вылетевшей из горла бутылки пробки, только в миллионы раз сильнее. Громовой раскат расплывается по темному небу, заползая во все уголки мглы, вынуждая землю содрогнуться и застыть в ожидании следующего потрясения.  Чанбин сжимается – и снаружи, и внутри.  Нет. Пляшущие за окном деревья вовсе не похожи на страшных дьяволов, а ходящие по комнате тени точно не черти, пришедшие по грешную душу. «Да и тебе давно не пять лет, Со Чанбин», — он готов уверять себя в этом сотни и тысячи раз, но получается весьма и весьма скверно, ибо грудь каждый раз мелко подрагивает от чересчур рваного дыхания. Он должен быть сильным. Не ради себя, а, как минимум, ради мирно посапывающего у него на груди парня. Волосы у того растрепались в разные стороны, приятно щекоча Со шею. Венистая рука перекинута через чужой пояс, нога окольцовывает бедра, ровное дыхание тепло греет даже сквозь футболку. Рот чуть приоткрыт – спит, как убитый.  Чанбин не может описать свой страх. Его страх – это что-то между робким трепетом беспокойного ребенка и животным диким ужасом. Его страх – неизмеримая боязнь чего-то неизвестного, большого, наваливающегося на плечи тяжелым камнем. Его страх – это его страх, личная травма покалеченной души, привыкшей обходиться без перевязок и лекарств. Резко паника тупой иглой врезается в воспаленный мозг, метко попадая в точку, отвечающую за здравый смысл.  В голове каша – грязная жижа, перемешанная с сырой землей и мерзкими сточными водами, стекающими по стенам подземных переходов. И просто страшно – до концентрации боли посреди грудной клетки, до сухого горла и жажды, до гулкого треска в висках. И чувствует он себя крохотным, только родившимся котенком, жалким зверьком, который может погибнуть в любую секунду – стоит только разъяренному от голодной жизни псу найти его. И просто страшно. И кажется, что он один во всем мире – беспомощная жертва пред ликом грозного хищника. И никто не придет, никто не возьмет за руку, не спрячет в объятиях: никто не спасет его от колокольного звона в ушах и застилающего разум ужаса. Он ведь совсем не божество – лишь немощная бесполезная мелочь, выродок этого подлого мира, не способный бороться с силами природы, не способный бороться с собственным страхом. Внезапное жуткое желание убежать, улететь, спрятаться, умереть стреляет в голове слишком громко. Чанбин с силой жмурит глаза до белых прыгающих пятен. Чан говорил, что надо дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Нет, мать твою, нет! Чан не может лгать! Вдох-выдох. Вдох.. Чан говорил, надо считать предметы в комнате, поочередно называть их. Да, Чанбин видит стол, а там.. Что там? Там размыто, мутно, темно – там все плывет и больше походит на черную желчь с ядовитыми зелеными прожилками. Вдох-выдох. Все закончится. Гроза закончится. Они заварят кофе, выйдут на балкон, будут вдыхать запах дождя – запах разреженного воздуха, самый настоящий запах неба. Новый раскат злобным хохотом проходится по ушам. Чанбин неосознанно передергивается, садясь и облокачиваясь на спинку кровати. Хочется спрятаться под одеяло с головой, лишь бы не слышать этот странно-страшный звук, лишь бы не видеть зажигающихся белых вспышек, резво скачущих по комнате. —Чанбин? Хриплый голос снизу едва различим сквозь шумный гомон в ушах. Со каменеет. Хочется повернуться, но шея не слушается, оставляет голову повернутой к окну, вынуждая приковать пустой взгляд к мокрой листве снаружи. —Милый? Кажущиеся родными подушечки пальцев ложатся на подбородок, чуть нажимая. А у Чанбина все механизмы внутри этим простым движением будто смазываются, приходя в норму. Он повинуется, как повиновался этому голосу – этому парню – всегда. Впрочем, в глаза духу заглянуть не хватает, потому что знает, что сорвется – снова начнет изливать свои страхи, будто помои, на уставшую голову возлюбленного или, того хуже, заплачет. —Чанбинни, — мягкий шорох одеяла, и Чан садится, перемещая пятерню на чанбинов затылок, — посмотри на меня. Пожалуйста. И Чанбин смотрит. Почти впивается взглядом в темные глаза, чувствуя, как оковы внутри рвутся. Все становится неважным, мелким, до страшного ничтожным – остаются только родные океаны напротив, в которых Со готов тонуть сотни и тысячи раз, снова и снова головой курнаясь в спокойные воды. —Чан, малыш, прости меня, прошу, — он обхватывает в ладонях лицо старшего, лбом вжимаясь в лоб напротив, не разрывая зрительного контакта. — Я не знаю, мне просто.. мне страшно, я не могу, я.. Его затыкают. Нежно, чувственно, как умеет затыкать только один человек во всем мире. Чанбин мычит в чужие губы, понимая, как ему это нужно сейчас – необходимо до едва ощутимой дрожи в конечностях и разрыва тленного комка страха внутри. Он концентрируется на Чане, на его губах, на ладони на затылке, поглаживающей и успокаивающей в своем излюбленном жесте. Он концентрируется, и гроза за окном, заставляющая прятать голову в песок, хоть и не перестает быть менее страшной, но точно отходит если не на третий, то на второй план. Чан инициативно языком скользит дальше, проходится по зубам, деснам, и это так чертовски приятно, что Чанбин не хочет, чтобы все заканчивалось. Со опускает руки ниже, на чужую талию, притягивая к себе еще ближе, чувствуя Чана совсем рядом.  Они отстраняются, судорожно втягивая воздух. Чанбин чувствует, что теперь можно – подбородком устраивается на так удобно расположившемся рядом плече. А Чан пропускает сквозь пальцы темные спутанные пряди, надавливает на каждую точку головы, и от этого на душе становится так хорошо, что хочется умереть. —Бинни, — голос с сонной сипотой раздается где-то над ухом, — послушай меня. Тебе не нужно извиняться. Никогда и ни за что – тем более, за такую мелочь. Я ничего в жизни не хочу сильнее, чем твоего спокойствия, ладно? Чанбин едва заметно кивает, и сверху тут же слышится умиротворенный выдох. —Что бы ты хотел сейчас сделать? — Чан прекращает поглаживания на макушке, руками перебираясь на крепкую шею. — Мы можем пойти поесть или выпить чего-нибудь, или прямо сейчас включить фильм, м? —Я.. — хочется плакать, но уже не от страха. Слова застывают в горле, плотно прижатые солоноватым комком сверху. Чанбин глотает его через силу, носом вжимаясь в чановы ключицы. — Я просто хочу.. с тобой.  Он не заслуживает Чана. Никогда не заслуживал. Потому что Чан ложится на спину, приглашая улечься к себе на грудь. Потому что Чан, когда Со все же делает это, принимается целовать куда придется – в волосы, уши, виски. Потому что Чан сразу же переплетает пальцы рук, зная, как Чанбин любит этот простой жест. Потому что Чан всегда поддержит, успокоит, обнимет и поцелует слишком правильно для того, чтобы все это было правдой. Потому что Чан – его Чан – стал домом, тем местом, куда хочется возвращаться независимо от обстоятельств и настроений. —Чанни, — Со задирает голову, чтобы столкнуться взглядами, — я люблю тебя, ты ведь знаешь? И Чан улыбается губами, показывая ямочки. Улыбается ярко и солнечно. Закрывая этой улыбкой все страшное, все плохое, освещая сердце, разум, как когда-то осветил жизнь. Так до ужаса нежно, что хочется сжать в объятиях и не отпускать.  —Знаю, Бин-а.. — наклоняется, невесомо целует в лоб. — И я тебя. И гроза Чанбину теперь кажется совсем обычной, недостойной внимания, потому что рядом – голый и теплый, пахнущий ягодным шампунем – лежит его Чан, который лишь своим присутствием способен сделать все простым.