Пара минут.

Просторный притвор был усеян множеством людей. Их лица смешивались в кашу, то ли от духоты помещения из-за горящих свеч, то ли от нежелания Юрия запоминать кого-либо из них. Слова молитв срывались с губ уже на каком-то выработанном автоматизме. Отец Юрий произносил речи так, как жонглёр, полностью отключивший мозг, ловил шары или кегли, доверившись исключительно своей мышечной памяти и не Дай Бог начать думать в этот момент. Думать о том, насколько лживы твои слова. Или слова Бога. Или слова того, кто его придумал. Или слова того, кто придумал всю эту легенду про Конец Света и мир Извне. Слова Бориса. Бориса. — Святой Отец? — отозвался один из прихожан, обеспокоенным голосом, ведь священник вдруг замер, пока окроплял верующих святой водой. Губы растягиваются в притворной улыбке. Из этих же губ вновь льётся ложь. Лишь бы отстали. Лишь бы перестали так обеспокоенно смотреть. Обеспокоенно. Как он. Служба подошла к концу. Церковь опустела. Опустела. Но не сознание Юрия. Чёртово сознание. Оно, словно граммофон, продолжало играть пластину изнуряющих мыслей. Ему всё равно. Ему плевать. Давно плевать. Должно быть давно плевать. Ряса священнослужителя сменяется одеждами, за которые любой батюшка высек бы его плетью или вовсе лишил сана. Светлые волосы аккуратно свисают с плеч, растекаются по спине, не достигая тонкой талии. Его фигура легко привлекает внимание. Только его фигура. Тело. Ничего более. Снова душное помещение. Но уже гораздо более мелких масштабов. Совсем крохотных. Ноги скользят по гладкому кафелю, руки едва ли могут зацепиться за плиты на стене, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Мужчина за спиной нетерпелив. Резок. Каким никогда не был Он. Собственный голос кажется чужим. Ломается в болезненном стоне, зубы надкусывают тонкую губу, пытаясь сдержать лишние звуки, хотя, в заведении такого типа мало кто мог их осудить. Осудить его. С каждым толчком мыслей в голове всё меньше. С каждой волной жара думы о прошлом разбегаются в стороны, отдавая место космосу удовольствия. Удовольствия. Того чувства, что ускользает по раздвинутым ногам слишком быстро, возвращая в туалетную кабинку. Не в уютную спальню. Не в мягкую кровать. Не в нежную руку, что гладит щеку по утру. Кабина. И руки совершенно чужие, грубые, способные лишь на то, чтобы сжать его бёдра по крепче и снова натянуть на себя, пошло ударить, будто они в дешёвом видео порнографического содержания. Но Юре плевать. Давно плевать. Должно быть давно плевать. Пара смятых купюр прожигают карман. Горит и кожа меж ягодиц. Ноги ватные, но далеко не от дрожащего удовольствия. От усталости на службе. В жизни. Пара минут удовольствия. Пара минут серди множества часов. Пара минут. Лучше, чем ничего.