.
7 июля 2024 г., 21:02
— Я отпустила, когда поняла, что писать тебе бессмысленно, потому что никакие твои слова не исправят того, что я вынесла и вытерпела, — Фара не подняла глаз на вошедшую в душный кабинет собеседницу, упорно продолжая делать вид, что происходящее мало её волнует. — Искать к себе внимания, участия, добра и заботы — такая себе идея, наивно возвращаться за этим туда, где меня уже не раз предавали, — сидя на краю дивана, она всё еще пыталась осмыслить происходящее.
Юбка предательски прилипала к ногам. Жарко, до головокружения необходим глоток свежего воздуха. Ретироваться было некуда, бежать — глупо, она сама пришла в поиске последнего диалога.
— И всё равно вернулась, — насмешливый тон, надменная улыбка, до боли знакомый хриплый голос, почти безразличный. — Ты такая дура, Даулинг. Шестнадцать лет молчания — рекорд. Как насчет кофе?
Возмущенный взгляд женщины, направленный в сторону бывшей наставницы был многозначителен, но та не предала ему ни малейшего значения.
В такую жару хотелось только раздеться, но так порадовать Хейл, Даулинг не могла.
— Я любила тебя, — слова больно бьют по вискам, в них ни капли правды, от любви за эти годы не осталось ничего, кроме ненависти и невозможности прощения.
— Поступки были громче всех твоих слов, — она пришла к ней на диалог, заранее зная, чем он закончится.
— Я любила тебя, — Розалинда повторяет это настойчивее, в попытке заставить Даулинг поверить в сказанное. Шестнадцати лет достаточно для обдумывания, но недостаточно для прощения.
— Поэтому со своей болью после твоего предательства я справлялась самостоятельно? — она выгнулась вперед, в попытке докричаться. Без шума, ненужного повышения голоса, прекрасно зная, что ее не услышат, как бы громко она ни говорила.
— Глупая, ты могла положиться на меня, я всегда была за твоей спиной, поддерживая, — сказано настойчиво, в комнате становится просто невыносимо, капельки пота появляются над губой, окна закрыты, но Хейл как будто не чувствует раскаленной температуры.
— Ты доводила меня холодом и молчанием, чтобы я ушла, не получив никаких объяснений. Я догадывалась обо всем сама, а потом шестнадцать долгих лет распутывала клубок из твоих слов и поступков, — честность неприятным осадком оставалась на кончике языка, тошнота комом стояла в горле, пальцы невольно перебирали шелковую юбку.
Розалинда даже не пыталась подойти ближе, так и стояла в другом конце комнаты. Она не собиралась открываться, переживать прошлое, пытаться оправдать принятые решения. Это не обсуждалось. Женщина смотрела в зеркало, висящее за спиной Даулинг. Наблюдала, вглядываясь в собственное отражение, думала лишь о том, в какую тварь её превратил собственный выбор.
Боли было так много, что казалось стены кабинета вскоре не смогут её сдерживать и пойдут трещинами, разрушая все то, что было отстроено годами. На деле оказалось: хлипким, непрочным, надломленным.
— Твои письма, лежащие на нижней полке, наконец дошли до адресата, — Хейл не шелохнулась, только пальцы невольно сжались в кулаки, — Написано посредственно, студентам повезло, что тебе хватило ума не преподавать у них литературу, — как всегда недовольна, Даулинг снова не дотягивает до завышенной планки, — Подозреваю, что ты не планировала их мне отдавать, — женщина проходит вдоль небольшого кабинета, преодолевая расстояние между стеной и шкафом за несколько шагов, аккуратно перешагнув ноги Фары, она нагибается, доставая заветные конверты.
— Советую их сжечь, — Даулинг не поворачивается, но внутри лавина сошла несколько секунд назад, тексты, которые наставница не должна была прочитать. Каждый жест Фары выдает небезразличие, даже при упорных попытках доказать обратное.
— Как скажешь, — она встает, медленно, давая Фаре время на то, чтобы та обдумала и прекратила это безумие, последний шанс на то, чтобы не дать совершить ошибку.
Но та не шевелится, наблюдает, высматривает, ждет. Ей надоело играть в игры, придуманные Розалиндой, сил на них не осталось. Если мир и рушился, то это было ровно шестнадцать лет назад. Сейчас, это едва дотягивало до слабого землетрясения.
— Не остановишь? — усмехается, рука с письмами замирает над огнем.
— И дать тебе второй шанс? — теперь улыбается Даулинг, — Всё равно что перечитывать книгу, ожидая другой конец.
Хейл лишь качает головой, медленно разжимая пальцы, опуская бумагу в огонь. Там горит все: любовь, ненависть, презрение и обожание. Огонь забирает годы, проведенные порознь. Каждое письмо — своя история, своя боль. Они обе, как завороженные, наблюдают за тем, как растворяется в огне история, не имевшая право на существование.
— У меня есть ответ. Один ответ за шестнадцать лет.
Она подходит к краю стола, вырывая из своего ежедневника лист, исписанный лишь наполовину. Это всё, на что способна Розалинда. Пара размашистых предложений. И смятая бумага. За годы боли, ненависти и непонимания, Даулинг удостоилась неаккуратно вырванной бумажки.
Слишком гордая, чтобы открыть при Хейл, слишком слабая, чтобы сжечь не прочитав.
Даулинг встает, юбка предательски прилипает к коже, пальцы выхватывают наспех сложенный лист из рук Хейл. Может быть именно в нем, она получит ответы на свои вопросы, заданные ею в никуда.
Не прощаясь, женщина выходит за дверь, громко хлопая ею, от неожиданности вздрагивая за ней. Торопясь разворачивает бумагу, пытаясь разобрать почерк и вникнуть в суть написанного.
«Представь, что тебя укусила змея, и вместо того, чтобы помочь, исцелить себя и избавиться от яда, ты пытаешься поймать змею, чтобы выяснить причину по которой она тебя укусила, а ещё доказать ей, что ты этого не заслужила»
Может быть потому что на нее нападала та, кто должен был защищать? Вопросов становится еще больше, но разъяснять их, искать ответы, снова устраивать из своих мыслей мясорубку у Фары желания нет.***
Телефонный звонок разбудил Даулинг среди ночи, от высвеченного контакта сон сняло, как рукой, а раздражение за столь поздний разговор и вовсе пропало. — Спишь? — раздается в трубке — Нет, не сплю, — врет Фара, приподнимаясь на кровати. — Прости, если вдруг разбудила. Я позвонила тебе признаться, в том, что на самом деле, Даулинг, — намеренно выделяет её фамилию, — Так, как тебя, я никого никогда не любила. И повесила трубку. Фара перезвонила ей, чтобы поставить точку. — Извини, если вдруг разбудила. Я лишь, хотела тебе сообщить, что после тебя никого так и не полюбила.
