На роду написано вместе быть

— Да закалится воля твоя, как закалялась воля Перунова, кой покорились и медь, и железо, и сталь… Ведающая склоняется к колыбели, нашептывая наказы, взывая к милости старых богов. Они покинули эту землю много лун назад, оставили без ответа. Но люди продолжают взывать и верить, что когда-нибудь туман отступит, Род не сломится под тяжестью времени. — Да подарит Лада вашему роду сильных наследников, не даст пропасть в мареве… Это первый мальчик, родившийся за последние лета, а потому на цену золота и драгих камней был каждый его вздох. Красивый, крепкий ребенок, обещающий своим появлением отраду родителям и всей деревне, с каждым днем лелеющей надежду на выживание в непроглядном тумане. — Да будет Велес к тебе благосклонен, Даждьбог убережет, а Макошь сохранит судьбу и не позволит сбиться с пути… Она встает, потуже закутывает младенца в отцовскую рубаху. Ребенок кричит до красных щек, но тем радостнее его родителям. Значит, мальчик здоров. Ведающая берет сверток на руки и передает измученной родами матери. У той распущены длинные светлые косы, усталость залегла под очами, но на лице чистое блаженство, когда она принимает свое чадо в объятья. — У ребенка родинки, добрый знак. Боги милостивы к этому мальчику, будет вам счастье. К этим родам готовились все. Над люлькой завязали красные ленточки, на пороге комнаты спрятали острые предметы, под окнами высадили терн, раскидали соль и чеснок. В доме круглые сутки поддерживали огонь, чтобы отогнать злых духов. Смерть этого мальчика не возьмет. Об этом позаботились. — Три дня тебе лежать и отдыхать, матушка. Но прежде повитуха наша вас в бане отмоет, да свои слова скажет. А мне пора. Распрощавшись с родителями, повитухой, да помощницами, Мира вышла в сумеречную прохладу. Туман на улицах стоял сырой, слякотный, липко лижущий щеки. Потуже закутавшись, она двинулась к своему дому на окраине, у самого леса. Ведающих в деревне осталось мало. Жрецы, волхвы, повитухи. Всех на пальцах пересчитать. В своем роду Мира была последней. Хворь забрала, боги не уберегли всю её семью. Матери и отца не стало, когда она только вошла в девичество. Оставалось только продолжать дело бабушки и матери, людям помогать. — Благословила, Ведающая? Тягучий и низкий голос заволок сознание, как туман заволакивал улицы. Озар нагнал задумавшуюся девушку у дома. Всегда спокойный, плавный, как мёд, с лукавой искоркой в темных глазах. Они были знакомы с детства, как были знакомы их бабушки. По долгу часто приходилось работать рядом, вместе, как было заведено давно. И ясно было с младенчества, что суждено им быть вместе. Два рода, рядом стоящие, на границах нашего мира с мертвыми ходящие, рождение и смерть видящие. С юных лет её венок по реке к его рукам плыл, сапоги с порога в сторону его дома летели, а свечи таяли в его образ. Вся деревня знала, знали и они. Но свататься ему не случалось. Был то ярый нрав или что-то другое, не разберешь. Но с каждым годом негодование в сердце Миры силилось все больше. Что она, кривая? На танцах у костра он одаривал вниманием всех, но только не её. Близко не подпускал, но и с виду не пропадал. Играл, как в детстве, когда бегали друг за другом и задеть пытались. — Благословила, как то требуется. Скоро ещё роды случатся, славное время для нас наступает. — Не к ночи радоваться, услышат тебя во тьме таящиеся, хуже сделать захотят. Мира хлестнула высокого мужчину озлобленным взглядом. — Язык как помело, беду накликаешь. Тот лишь тихо посмеялся куда-то в сторону. Она было решила, что их разговор подошел к концу, в ногу уткнулся порог родного дома. Но Озар даже не думал уходить, оставшись стоять рядом. Мира подняла на него голубые глаза, вглядываясь в темную пелену. Так и стояли в тишине, сгущающейся все больше. Наконец, она не выдержала, тихо вздохнув и склонив голову вбок. — Чего тебе, Озар? — Ты знаешь. Голос его, обычно глубокий и спокойный, резанула рябь. — Мне почем знать. Он раздраженно дернул щекой и по-кошачьи сощурился, будто пытаясь что-то уловить. Охотничьи повадки заставили расправить плечи и выпрямиться, отчего он стал, казалось, ещё выше. — На роду написано вместе быть, а ты бегаешь. Надоело. Глаза её округлились, а кровь от лица отлила в одно мгновение. Бегает? Она? Да как язык повернулся? Она хотела было ответить, да воздух застрял где-то в горле, придавленный возмущением. Все, что она смогла, так это покраснеть до кончиков ушей и всплеснуть руками в немой просьбе к богам помочь ей справится с этим мужчиной. — Не метай молнии глазами. Я за тобой хожу, куда не надо, а ты молчишь, слова ласкового не скажешь. — Слова ласкового? Да ты изводишь меня, лишь стоит солнцу встать! — Извожу? Я внимание твое привлечь пытаюсь, неприступная. Одна награда — грозный взгляд. — На что поработал, то и получил. Возмущение захлестнуло обоих, как бурная река обжигает щеки на Ивана Купала. Мира скрестила руки на груди, а Озар будто ощетинился корой дуба. Они смотрели друг другу в глаза с вызовом, не желая уступать. Пока, наконец, он не выдохнул раздражение с мягким грудным смехом. — Досталась же. Он легко покачал головой, признавая свое поражение пред нею и судьбой. Тихой поступью подошел ближе, заставив её стушеваться. И склонился, нежно касаясь мягких девичьих губ. Она представляла себе это много раз. Тайком прикасалась к губам, воображая его. Но разве могла она так легко ему поддаться? Запротестовав, Мира издала неясный звук и уперлась руками в его плечи, не позволяя подойти ближе. Он перехватил запястья и увел их в стороны, продолжая напирать. Забирая то, что было ему обещано, раньше срока. В груди Миры все ухало, как сова в полночной глуши, падало, как волны разбиваются о камни, и млело, как последний снег по весне. Несколько мгновений она сопротивлялась, пока, наконец, не покорилась ему. Не было ничего правильнее и долгожданнее. И вечное ощущение тревоги за деревню вдруг отступило, и усталость после нескольких часов работы растаяла, и сердце вдруг загорелось так тепло и ярко, как костер. Она ласкового обвила его шею, притягивая ближе, жаднее открыла губы, впуская его. Он прижал её к себе за талию, поднимая над землей. Вдохнул воздух, ставший вдруг пахнуть только ей одной. Травой, что носила с собой, деревом, на котором вырезала знаки, лунной кожей, не похожей ни на чью другую. Тихо шагали в дом, улыбаясь и не переставая целоваться, как и следовало юным, горячим сердцам. Тихо стягивали одежды, распускали волосы. Светлые косы волнами закрыли спину, избавившись от лент. Острые плечи толкались, помогая руками развязывать накидки. Ноги путались и спотыкались, снимая обувь. Маленький дом не позволил петлять кругами, натолкнув обоих на узкую постель. Озар мягко приподнял Миру, укладывая её на стеганное одеяло. Сам лег сверху, не решаясь смущать её ещё больше видом обнаженных тел. Не сейчас. Слишком манили губы, разрешившие смелую ласку. Язык скользил по ним, пачкая слюной. Сыпались на щеки и скулы поцелуи, как спелые яблоки по осени сыпятся на траву. Гладили руки, мягче, чем солнце целует кожу. Мяли пальцы, кусали зубы, не раскрывались глаза. Когда губы онемели, он отстранился, оглядев её во мраке комнаты. Тишину нарушало сбитое дыхание. Темные зрачки прошлись по фигуре, нога легла меж девичьих бедер и развела их в стороны. — Стоило подождать. Нескромный комментарий не способен был смутить ещё больше, Мира и так зарделась ярче заката перед жарой. Он лег на неё полностью и мягко, плавно скользнул внутрь. Боль заставила её скривиться и уткнуться ему в плечо. Влага приняла его легко, но первый опыт есть первый. Он гладил её волосы, целовал лоб и глаза, шептал что-то, что она не могла расслышать, зажмурившись и концентрируясь на своих ощущениях. Первые движения были аккуратными, едва раскачивающимися. Вскоре боль притупилась, оставив после себя лишь ощущения наполненности, тугости и чего-то ещё, что было ей совсем незнакомо. Сорвался с губ первый стон, тут же пойманный Озаром. Нежная ласка, трепет прикосновений и растущее внутри напряжение. Он толкался в неё все размашистее и быстрее. Сминалось одеяло, тела становились влажными, голову заполняла нега. Он уже не целовал её, уткнувшись в лоб своим лбом, тяжело дышал, морщился. По твердости внутри стало ясно, он совсем близко. Последние толчки выбивали из Миры стоны, как молот звенит на наковальне. Он вышел из неё и излился рядом. Дыхание возвращалось тяжело, сознание, разбитое на мелкие осколки, ещё дольше. Они лежали, обнявшись, и думали каждый о своем, пока Озар не поцеловал Миру в висок, привлекая внимание. — Теперь не плюнешь на порог, когда свататься приду? — Ты же все равно зайдешь, хоть плюйся, хоть не плюйся. Он ласково рассмеялся и обнял её крепче. — Твоя правда. Спи, светило, завтра по-другому просыпаться станем. Стыдливо спрятался за облака белый месяц, дожидаясь солнца, что светом своим озарит новую главу старого рода.