Настоящая католичка

Темница, укрытая мшистым Эссексом, по праву могла бы считаться кровавым Чистилищем. Лорд, прокаженный, блудница, святая, зажиточный феодал или мелкий крестьянин – все становились едины в своей греховности перед суровым законом Бога. А белые рясы под траурными плащами - его десницы - следили за исполнением приговоров со всем им угодным рвением. Рвением, свойственным только лишь первосортному религиозному экстазу, омраченному искушением коррупционных схем. В дальнем углу каморки больной коровой лежало тело. Прежде оно, вероятно, дарило немало греховных взглядов и сумасбродных мыслей. Однако чужая зависть, увы, не имеет противоядия, и теперь его изнасилованные остатки медленно догорали в свете разлагающихся свечей. Внезапно судороги хрипов грубо нарушил скрежет вновь открывающихся дверей. Эхо поймало и разнесло по комнате вкрадчивые шаги. Беспомощное запястье тронули чьи-то горячие пальцы. А может быть, их обжигающее тепло было всего лишь подарком воображения – кожа еще остывала от близости раскаленной жаровни. — Утверди стопы мои в слове Твоем, и не дай овладеть мною никакому беззаконию, –устало пробормотали под капюшоном. Глаз говорящего видно не было. Блики огней могли отразить лишь кожу, словно покрытую коркой инея — настолько она показалась пленнице белой. Тем временем, голос, вздохнув, продолжил. — Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды. Покайся, грешная. «Каюсь», – подумало тело, с недоумением обнаружив в себе еще не отмершую способность думать. Впрочем, гул животного естества, разрывавшегося от боли, перекрывал все другие мыслительные процессы. Ужасно хотелось пить. — Каешься ли ты в том, что в положенный милостью Церкви срок не вернулась к свету Его и правде? - оттарабанил голос. Правда, тон его меньше всего назидал, а, скорее, был преисполнен пренебрежения. - В убийстве домашнего скота, насылании болезней и смертей, учинении прочих пакостей и зловредств – каешься? «Каюсь», – снова подумало тело, с еще большим недоумением обнаружив на этот раз чудом уцелевшее любопытство. Отчего-то голос звучал н е п р а в и л ь н о. Было в нем что-то гадкое, что-то неверное, как лишняя нота в стройной мелодии скрипача. Что-то, что постоянно ускользало от ее изнеможденного сознания, и оно не могло это распознать, то и дело проваливаясь во тьму. — Вот и отличненько, — бодро и будто бы с облегчением сказал капюшон, и затем неизвестный сбросил накидку. "Женщина!", — внутренне взвизгнула пленница, с ужасом рассматривая рыжую девушку. Ее волосы были пламенные настолько, что даже во мраке темницы светились, будто подожженный факел. — Это же ересь! — дразнясь, откликнулась незнакомка и закатала рукава, чтобы наполнить посуду пленницы водой. Обреченная, несмотря на слабость, попыталась отползти чуть дальше, и наспех забормотала скомканную, полузабытую уже молитву. Миска грохнула на пол. Часть воды вылилась и зашипела, пуская обильный пар. — Орден не допускает наличие доминиканок в своих рядах! — продолжила издеваться девушка, и за складками ее мантии показался рогатый пес. А может быть, это почудилось из-за игры теней. "Это же...", — все никак не могла осознать осужденная, в страхе застыв в самом дальнем углу своей камеры. Рыжая захохотала. Стук каблука отразился гулом монументальных сводов. До боли горячая рука вновь коснулась кожи — на этот раз ее взяли за подбородок. — Это же настоящая ведьма, — закончила мысль девушка. Нервные трепыхания свечей отразили дикий, звериный цвет неестественно зеленых глаз. Инквизитор растянула губы в улыбке, оголяя зубы, и за их рядами на миг промелькнул змеиный язык. — Правда забавно? Брезгливо отбросив руку, ведьма резко выпрямилась, будто в момент утратив какой-либо интерес. Все же пленница была для нее лишь очередным куском мяса, расплющенным по полу. — Пойдем, Сатан. Нам пора на пир, — подозвала к ноге все-таки настоящее животное девушка и вновь накинула капюшон. Но вместо рогатого пса, весело увиваясь за поступью, засеменил белый пятнистый кот. Мораль истории? В день сожжения осужденных за колдовство именно эта рыжая, никому неизвестная инквизитор бросила первый факел, и он загорелся сам — без кремня и огнива. "Праведным огнем да земля очистится", — хмыкнула фигура в капюшоне, довольно покуривая в стороне бук. А пленница скончалась быстро — она задохнулась от дыма в течение трех минут.