Какие парни тебе нравятся?

— Никто не любит задумчивых потаскух, Чимин! Край сетчатого топа с открытой спиной давит слева, чуть ниже рёбер, забираясь нахально в маленькую складочку кожи. Корябает, жжёт. У Чимина в этом месте шкурка особенно чувствительная. Будет раздражение точно. Раздражение — хорошее слово. Оно здесь для многого подходит. Чимина раздражает сетчатый топ на размер меньше. Какого хрена ему вечно дают шмотки не по фигуре? И лампы раздражают. Такие старые, что издают уже предсмертный писк. Года три как издают, никак не сдохнут. И помощник фотографа раздражает. Смотрит плотоядно маслянистыми глазёнками. Чимин не знает, от чего блестит сильнее: от детского масла по всему телу или от слюны, которую в своих фантазиях размазывает по нему этот отвратный тип. Сокджин со своими «потаскухами» тоже раздражает. Чимин работает с ним два года, фотограф он неплохой. В целом, это даже удобно — у каждого образа своё название. Вот «потаскуха», например, это когда Чимина одевают по-шлюшьи и велят смотреть в камеру призывно. Еще есть «гимназистка»: наряжают в беленькое и снимают сверху, чтобы глазки казались большими и наивными. И, конечно, есть «пробка». Тут всё просто — представляешь, что пробка уже внутри, и трахаешь камеру глазами. Странно, что у Сокджина все образы в женском роде, хотя сам только мужиков снимает и тотальный гей. В четвёртом образе — «доминантка» — Чимину бывать не приходилось. Это активная роль, в которой надо партнёра по съёмке объезжать. Не в прямом смысле, естественно, просто делать вид. Но даже на время, даже в игре никто Чимину активных ролей не даёт. Понятное дело, с таким-то телом. Он выглядит как идеальный пассив: невысокий, гибкий, какой-то весь... мягкий. Губы мясистые, щёчки пухлые, бёдра округлые. Тяжело с такой внешностью, когда ты — актив. Ты хочешь трахнуть тех, кто хочет трахнуть тебя. В итоге никто никого не трахает. Есть о чем задуматься. — Чимин, блять, отомри! Но задумываться ему не положено. Чимин по команде Сокджина отмирает, облизывается и представляет себя кошечкой. Сладкой такой кисой, которая ластится и ждёт, чтобы её отымели. Это работает: губки распахиваются, глаза сверкают, попка отклячивается. Чимину со стороны не видно, но он точно знает, как смотрится сейчас. Он в этом бизнесе давно. Эротическая фотосъёмка — дело, в целом, не пыльное. Чимин снимается для гей-журналов и рекламных кампаний всяких эротических штук. У него в послужном списке и вибраторы для стимуляции простаты, и бельё для ролевых игр. А несколько лет назад случилась первая и, Чимин надеется, единственная в его жизни полностью голая фотосессия. Ему тогда были нужны деньги. Он не гордится, но и не жалеет — было и было, что уж тут убиваться. В этот раз рекламирует линейку новых смазок. Представитель бренда на съёмку припер боксы с продукцией в подарок моделям. Внутри пять смазок разного объёма и текстуры. Улыбался дружелюбно, просил поделиться впечатлениями после использования. «Только обязательно не после первого раза, а когда распробуете — раз на пятый-седьмой», — сказал он, а Чимин чуть в голос не заржал. С его сексуальной активностью раз пятый-седьмой — это через годик-полтора. Интересно, готова компания так долго ждать обратную связь? Сольная часть короткая, минут двадцать снимали. Дольше переодевался и шёл по убитому зданию бывшего спортивного центра, где сейчас как будто бы легально снимают полуголые фотосессии и убогую порнуху. Раздевалки и душ на первом этаже, студии на четвёртом. Приходится в халате на голое тело идти по ледяным коридорам и лестничным пролётам. Зато Сокджин доволен: ещё не начали, а у модели уже соски торчком. Сам бы погулял по этой холодрыге, так не радовался бы. Меж тем время в паре снимать, а «пары» всё нет. Сокджин рвёт и мечет, слюной брызжет, говорит, что не нанимался ждать моделей. Чимин сидит в сторонке, листает ленту, слышит, как менеджер модели рассыпается в извинениях, говорит, что транспорт подвёл. Визажистки шепчутся, что парень уже в раздевалке и что он чертовски хорош собой — силён, накачан, прямо жеребец. Чимин в своей карьере жеребцов повидал больше, чем самая блядоватая кобылица. Всех мастей, возрастов и размеров. Ему в пару других и не дают, потому что сам он хрупкий, изящный. Такая несправедливость, ведь Чимину нравятся большие. Нравится, чтобы мышцы перекатывались, чтобы грудина широкая и бёдра мощные. И Чимин таким парням нравится. Беда в том, что все они поголовно пытаются его нагнуть. А ему такого не надо: пробовал, не понравилось. Отвлекается на видео с чихающим щенком, не слышит, как приходит его партнёр на сегодня. На площадке вдруг становится живенько: световики что-то обсуждают, гримёрши куда-то бегут. Чимин отрывает взгляд от экрана и цепенеет. Таких жеребцов, как этот, что мнётся сейчас у входа, он прежде не встречал. Красивый, аж дух захватывает. Высокий, с длинными крепкими ногами. Он в спортивных штанах на резинке, и они вроде как не узкие, но ляжки такие могучие, что штанины вот-вот от напряжения разъедутся по швам. Как и самообладание Чимина, который поднимает глаза выше и видит, что модель стягивает футболку. А под ней что-то немыслимое. Чимин приглядывается. Чимин пересчитывает пальцы, чтобы убедиться, что этого Самсона не нагенерила нейросеть. Ну не могут живые мясные человеки быть такими! Широкие плечи, бугристые от мышц руки, на одной — цветная роспись до кончиков пальцев; большая накачанная грудь с аккуратными тёмными ареолами сосков, кубики пресса, узкая талия. И лицо такое красивое, немного детское, с большими круглыми глазами и изогнутой линией губ. У Чимина вместо крови по венам бежит игристое. Пузырится, лопается и делает «пшшшш» так громко, что он озирается по сторонам — вдруг кому слышно. Обычно у него не возникает желания облизывать незнакомцев, но сейчас не тот случай. От этого парня в глазах темнеет, слегка мутит, сжимается внизу живота и холодом бежит вдоль позвоночника. Хоть бы не встал, господи блять, хоть бы не встал, пока они будут сниматься, молится Чимин богам, в которых не верит. Жеребец кланяется и извиняется перед всеми и каждым. А Сокджин, когда дело доходит до красивых мальчиков, капец какой отходчивый. Вот уже и не сердится совсем, кружится вокруг модели с камерой, примеряется, пристраивается. На парня как гарпии слетаются со всех сторон визажисты и ассистенты. Одни помогают стянуть штаны, другие пудрят, третьи маслом натирают твёрдый от мышц живот — везучие сукины дети! Девушка, что отвечает за причёски, становится на невысокую табуретку и заливает голову модели муссом. Не скупится, потому что волосы у парня ультимативно милые: длинные, кудрявые, пушистые. Из-за них он на самца-нагибатора совсем не похож. Выглядит слишком нежным. Слишком нижним. Чимин эту мысль проглатывает тут же. Такой у него как у модели рацион: кофе, сигареты, напрасные надежды. Не будет он даже задумываться о том, что красавцу может нравиться пассивная роль. Ну уж нет, слишком часто обжигался. Модель готов, стоит в одном белье. Чимина зовут, он идёт на ватных ногах. Чем жеребец ближе, тем сложнее дышать. Кожа цвета мёда. Глаза смолистые в свете лампы коричневеют — не глаза, а шоколадные кексы. И губы ярко-розовые, как малиновый джем. Сладкий, такой чертовски сладкий. Ох, блять, ну хоть бы не встал, а! Кланяется несколько раз глубоко, как хороший мальчик — под прямым углом. В одних трусах и по самые уши в масле выглядит нелепо. Чимин кивает коротко, старается не глазеть. — Пак Чимин, — представляется он. — Чон Чонгук, очень приятно, — отзывается красавец чуть более высоким голосом, чем Чимин ожидал, и кланяется ещё разок. А вдруг, если слишком часто просить небеса, чтоб член не встал, он вообще вставать перестанет? — Так, парни, делаем красиво, — начинает Сокджин. Объясняет концепцию, а Чимин точно знает, что ничего не упустит, даже если прослушает вообще всё. Чего он в таких концепциях не видел? Вот Чонгук, он мощный кобель, а вот Чимин, он прилежный котик. Мощный кобель хочет выебать прилежного котика, а тот не против — вон уже и приоделся в сетчатый топик, полупрозрачные трусы и широкую цепь на шее, недвусмысленно напоминающую ошейник. Первая поза: Чонгук за спиной, а Чимин в него через плечо стреляет глазками. Жеребца почти не видно, но присутствие его ощущается всем полотном кожи, каждым крохотным волоском на задней стороне шеи. Хочется обернуться, хочется потрогать. Ударить обоими кулаками по груди, чтобы слегка отшатнулся, а потом сжать бедро до синяков, притянуть и вонзить зубы в нижнюю губу, прямо у сверкающего в свете ламп колечка. Любопытно, огромный мускулистый Чонгук умеет надрывно скулить? — Чимин, дай мне дрожь в плечиках, — требует Сокджин и выбивает из таких приятных мыслей. — Чонгук, а ты сожми пальцы на шее, словно проверяешь, насколько он покорный. Делают. И сразу поза вторая: Чимин сидит на большом белом кубе, Чонгук между его расставленных ног. Жеребец — комфортный партнёр: помалкивает, без команды не трогает, как будто даже дышит через раз, чтобы не создавать неудобств. А когда взглядами встречаются, улыбается застенчиво. — Потаскуший ротик приоткрыт, язык между зубов, чтобы было видно только кончик, — инструктирует Сокджин. — Всем видом показываешь, что больше всего на свете хочешь ему отсосать. Чонгук, гладь по щёчке, как будто спрашиваешь, возьмёт ли он за неё твой твёрдый член. Ну и глаза в глаза, мальчики! Что вы как девственники, честное слово? Чимин приоткрывает рот, чувствует слегка влажные подушечки пальцев на своей щеке и поднимает взгляд. Проблема потенциально вставшего члена решается сама собой. У Чимина от такого вида не то что не встанет — скукожится и уползёт куда-то вглубь тела. Чонгук входит в роль и смотрит как положено кобелю: уверенно, властно, надменно, самодовольно. Чимина такое не возбуждает совсем, так что можно расслабиться — казуса со стояком в просвечивающих трусах он точно избежит. Но вот звучит команда на смену позы, и взгляд Чонгука меняется. Опять скромный и даже какой-то трогательный. А вот на это член Чимина вполне может приподняться. Им освежают макияж, поправляют укладки. Новая поза: Чимин всё на том же кубе, но уже на коленках, выгибается в спине, оттопыривает зад. А Чонгук тянет за цепь на его шее. — Как будто говоришь ему: «Ты будешь умолять, чтобы получить мой член». Одна комбинация, вторая, третья. Чимин прогибает спину до хруста, ложится щекой на поверхность куба, распахивает губы, закатывает глаза. Чонгук уже почти вплотную к его заднице, но только по команде Сокджина — сам шага лишнего не сделает. А в самом конце Чимин ложится на куб спиной, смотрит то на Чонгука, то в камеру максимально затраханным взглядом. Чонгук нависает сверху, упирается одной рукой над головой Чимина, другую держит на внутренней стороне своего бедра, почти в паху. — Типа вот-вот кончишь на него, ага. Отлично! Чимин ещё лежит на спине, когда к ним подскакивает представитель бренда и благодарит за работу. Свет гаснет, помощник сворачивает отражатель. Желание Чимина, чтобы и ебальце его мерзопакостное тоже как-то свернулось, снова не сбывается. Все собираются у монитора, чтобы посмотреть на результат съёмки. Чимин не смотрит — ему плевать, давно плевать. Снимает топ и цепь, накидывает халат, стягивает под ним трусы, отдаёт всё добро костюмерам и с коротким: «Всем спасибо, до свидания» уходит в сторону лестницы к раздевалке, слыша по пути, что следующая съёмка у девушек. Замечательно — в душе не будет толпы мужиков. В пустой прохладной раздевалке достаёт телефон и даже не удивляется, когда видит шестьдесят четыре сообщения от Тэхёна, которые в основном состоят из восклицательных знаков. Знает, что это надолго, но всё равно звонит. Из динамика прямо на Чимина обрушивается волна негодования: от канала Тэхёна отписалось за день двадцать человек. Беда. Почти трагедия. Чимин слушает стенания, изредка и безрезультатно пытаясь Тэхёна перебить. Он весь в масле, макияж лежит на лице как гипсовая маска, укладка такая липкая и жёсткая, как будто Чимин участвовал в недельной оргии и ни разу за семь дней не удосужился вычесать сперму из волос. Хочется смыть с себя всё это. Отделывается от Тэхёна только минут через десять, уходит в душ и уже в первый подход к мытью волос — после укладки их нужно как минимум три — слышит стук двери. Выглядывает из-за матовой стенки и, грёбаный стыд, тут он. Жеребец собственной персоной, напрочь голый, в пару душевой какой-то совсем нереальный, мифический. Видит Чимина, притормаживает и кланяется снова. Что за болванчик такой? — Хорошие фотки получились? — бросает Чимин и возвращается внутрь своей кабинки. Не пялиться на Чонгука, облизываясь, — выше его сил, потому лучше вообще в сторонку глядеть. — Эм... ну... ну да, — отвечает неуверенно. Моются молча. Чонгук заканчивает раньше, уходит. Чимин высовывается из-за стенки совсем чуть-чуть, чтобы напоследок разглядеть задницу Аполлона. Нехорошо подглядывать, но он всего лишь человек из крови, плоти и острого желания внутримышечно внедриться в чей-нибудь роскошный зад. А зад у Чонгука и правда роскошный, глаз не оторвать. Никакая волшебная флейта не нужна — Чимин от одного вида этих наливных половинок как под гипнозом и за ними пойдёт, куда укажут. Но никто не указывает и Чимин остаётся в пустой душевой домывать волосы, которые от пакли после таких укладок ни на ощупь, ни на цвет не отличишь. Сам не знает, сколько времени стоит под водой, потом ещё волосы сушит, но, когда возвращается в раздевалку, видит Чонгука. Он всё ещё здесь и даже не одет — сидит на длинной низкой лавочке в проходе между шкафчиками в полотенце, обернутом вокруг бёдер, и втирает в руку лосьон. Неловко улыбаются друг другу и продолжают молчать. Чимин не торопясь одевается в свободную серую футболку и джинсы, бросая взгляды на массивное тело неподалёку от себя. Их разделяет шкафчиков шесть, Чонгук достаточно близко, чтобы Чимин увидел, как капельки стекают с волос на исполинские плечи, как соски становятся острее, наверное, от прохлады. Надо уходить. Как можно скорее. Не испытывать самого себя на прочность, потому что сил и так уже нет. Ещё пара минут, и Чимин просто не справится. Кинется к этому телу, впечатается в него губами и будь что будет. — Помочь? Кто это сказал? Какого хрена Чимин это сказал? Да, Чонгук старается натереть лосьоном спину, но не достаёт до лопаток. И нет ничего предосудительного в том, чтобы помочь коллеге. В конце концов, для модели тело — это рабочий инструмент. Таксист другому таксисту наверняка поможет, если заклинит дверь или кончится антифриз. Почему же Чимину не помочь Чонгуку увлажнить кожу, если от вида этой кожи зависит его работа? Никаких непристойных намерений. Профессиональная солидарность и только она. — А? — Помочь со спиной? Намазать? Чонгук выглядит ошарашено, переводит взгляд с лица Чимина на его руки словно поверить не может, что его предложили потрогать. Возвращается в чувства и быстро кивает. — А... Ага... Да, спасибо. Отдаёт лосьон, поворачивается полубоком. Полотенце съезжает и оттопыривается сзади, Чимину видна огромная ляжка и копчик. Последние капли выдержки звонко бьются о кафель. Он рехнётся, он точно рехнётся. Особенно сейчас, когда коснётся широкой рельефной спины. Лосьон на ладони уже согрелся, скоро закипит — так Чимину жарко. А когда кладёт руку между лопаток и делает первое движение понимает, что ничегошеньки о жаре до этого мгновения не знал. У Чонгука тело не такое уж горячее, но Чимин ошпаривает руки. Скользит пальцами, перепачканными белым лосьоном, и так и видит, как они самовозгораются. Нахрена он на это подписался? Вроде не замечал за собой мазохистских наклонностей. Но прямо сейчас ему больно. Больно внизу живота, где желание колет как иглами, стягивает, перекручивает; больно в губах — пульсируют, жаждут пить чужое дыхание; и где-то под лёгкими тоже больно от того, что Чонгук недоступен, хотя он вот, прямо тут, под руками. — Каким ты спортом занимаешься? Чимин вздрагивает. Да что ж его все отвлекают от мыслей о Чонгуке?! В том числе, сам Чонгук. — Танцами и йогой. А что? Чимин ведёт руками, которые на спине Чонгука кажутся крошечными. Размазывает, втирает, изо всех сил держит язык при себе, чтобы ненароком не провести влажную дорожку вдоль позвоночника. — У тебя просто тело такое, — не сразу отвечает Чонгук. Говорит тихо, сильно голову опускает. — Подтянутое, но изящное. Хотел узнать, как ты этого добился. — Да у меня особо выбора нет, — горько усмехается Чимин. — Пытался качаться, но мне это не к лицу. Приходится мириться с тем, что есть. На левой стороне спины лосьон уже впитался. Чимин бездумно наливает в ладонь ещё и мажет заново. Не может, не хочет прекращать. Красивая кожа тянет к себе и превозмочь это Чимин не в силах. — Мириться? — усмехается Чонгук. — О чём ты? У тебя идеальное тело. — Может, идеальное, но не такое, какое хотелось бы, — честно говорит Чимин. Возможно, не стоит в этом признаваться, но какая к чёрту разница. О чём бы ни говорить, лишь бы спина широкая, сбитая, литая оставалась под пальцами. — Хочется, чтобы на меня обращали внимание те, на кого обращаю внимание я. Но в этом теле мне такое счастье не светит. Чонгук слегка поворачивает голову и смотрит вопросительно. — Я гей и актив, — объясняет Чимин обыденно. — Люди не очень верят, что ты можешь отыметь их до звёзд перед глазами, когда у тебя фигура феечки. Пауза неприятно долгая. У Чимина, пока она длится, три табуна мыслей в голове успевают проскакать, поднимая пыль из паршивых воспоминаний. Кажется, один раз он сказал это, и его просто на хуй послали. А ведь того парня он даже не трогал. Чимин оставляет заметку на полях своего разума о том, что, возможно, не стоит признаваться, что хочешь трахать мужиков, когда натираешь кому-то спинку в пустой раздевалке. Присматривается к Чонгуку. Тот голову опустил ещё ниже. Чимину сбоку видно, как двигается его челюсть. Он словно рот открывает и закрывает снова и снова, не решаясь заговорить. — Я понимаю, — говорит тихо, почти шепчет. Так уж прямо и понимаешь, думается Чимину, и он хмыкает недовольно чуть громче, чем хотел. — Правда! — уверяет Чонгук. Он слегка оборачивается. Из-за этого руки Чимина спадают ниже, к талии, где у Чонгука глубокая впадина позвоночника до самого копчика. Чимин и не думает себя сдерживать — трогает и будет трогать, пока его не остановят. — Я ненамеренно такой, — говорит Чонгук, продолжая бросать взгляды через плечо, — у меня просто тревожность с детства. С ней лучше всего бороться физической активностью. Но мышцы какие-то ненормальные: я чайную ложку в руки беру, а у меня уже бицуха выросла. Бегаю — ноги огромные, плаваю — плечи становятся шире в два раза... — Так не бывает, — перебивает Чимин. — Поверь мне, бывает, — парирует Чонгук. — В зале все группы мышц по очереди тренирую, чтобы эта хрень хотя бы равномерно росла. На словах «эта хрень» он показывает на свой торс и Чимину охота цапнуть его за плечо, чтобы не оскорблял столь обожаемое им тело. — Я бы очень хотел не быть таким быком огромным, но не могу. Закусывает губу и совсем немного, почти незаметно прогибается в спине. Он словно под руки подставляется. У Чимина от этого сердце бьётся в нездоровом ритме. А Чонгук продолжает говорить, и его глухой несмелый голос гаснет в шуме крови в ушах. — Из-за этого на меня тоже не смотрят те... ну... те, кого хочется, — трёт шею сзади, усмехается горько и договаривает. — Люди не очень верят, что ты хочешь, чтобы тебя отымели до звёзд перед глазами, когда ты — груда мышц. Нельзя сказать, что Чимин хорошо разбирается в анатомии, но он абсолютно уверен, что в теле человека нет рубильника, способного резко перекрыть доступ кислорода в лёгкие. Тем не менее, Чонгуку этот рубильник удалось не только найти, но и дёрнуть за него со всей недюжинной силищи. Чимин не дышит и считает секунды до своей клинической смерти, но даже на краю гибели не перестаёт поглаживать эту громадную спину. Лосьон давно уже впитался, Чимин просто гладит, делая свои прикосновения всё нежнее и нежнее. Он откровенно ласкает Чонгука, пока в голове как огонёк маяка всё ярче и ярче высвечивается: «Пассив. Пассив! Пассив!!!» Не спугнуть бы, не сдуть как белые зонтики с одуванчика одним неосторожным движением. — Кажется, всё, — говорит и показывает Чонгуку свои руки, на которых положительно нет лосьона. Чонгук растерянно смотрит на раскрытые ладони. Так, бывает, выглядят щенята, когда их наглаживаешь-наглаживаешь, потом резко руки убираешь, а они таращатся озадаченно и печально, словно спрашивают: «Но как же так? Что же ты не гладишь меня? Хорошо ведь было». — А... да, спасибо, — говорит Чонгук и забирает протянутый лосьон. Чимин отходит к своему шкафчику и тут же разворачивается на пятках. — Слушай, а... может, выпьем как-нибудь? Ну, в смысле, в баре там... или ещё где, — Чимин с трудом справляется с артикуляцией. Волнуется, как будто впервые кого-то выпить зовёт. — Поделимся печалями, раз они у нас с тобой так похожи. — Завтра? Чимин реагирует на громкий голос и сталкивается взглядом с пуще прежнего округлившимися глазами, в которых плещется предвкушение. Чонгук быстро облизывает губы и как-то всем телом подбирается, как на низком старте. Кажется, если Чимин скажет: «Пойдём сейчас», он с места сорвётся и побежит. — Завтра, да. Позвони мне. Откапывает в сумке визитку и протягивает Чонгуку. Тот принимает её двумя руками, немного голову наклоняет. До чего же, блять, хороший мальчик! У Чимина от его покладистости пальцы подрагивают, внутри всё ходуном ходит. Маленькое персональное землетрясение по имени Чонгук. Катаклизм, у которого полотенце съехало с бедра ещё сильнее, оголяя всю толстенную ляжку, и волосы высыхают, становясь снова пушистыми. Надо Чимину ноги уносить сию же минуту, потому что в джинсах твердеет с предательской молниеносностью. Скидывает вещи в сумку одним движением руки, торопясь как на пожар. Замыкает ящик, оборачивается и встречается лицом к лицу с невозможным выбором. Лавка стоит ровно по центру прохода. Можно перешагнуть её и пройти за спиной Чонгука. Там удобнее, шире, и его тревожить не надо. Но можно ведь пойти и тут. Снова оказаться вплотную к бесподобному телу, взглянуть в лицо и может даже зацепить мимолётом своей ногой обнажённую коленку. Боязно, правда, что джинсы нахрен к коже прикипят от этого контакта — такой Чонгук горячий. Чимин идёт напрямик. Да, он по-прежнему всего лишь человек. Подходит к Чонгуку, вынуждая того сдвинуть ноги в сторону. Улыбается, извиняется и всё же касается ногой, но желанного эффекта не получает. Слишком коротко, мало. Хочется всего и прямо сейчас, и как дожить до завтра непонятно. Чимин всерьёз побаивается, что сдохнет к утру от обезвоживания в луже пота и спермы, потому что кончит раз шестьсот, вспоминая огромную спину и застенчивый взгляд чёрных глаз. Преодолевает прекрасное препятствие из нагих коленок, бросает: «До встречи» и делает шаг в сторону выхода, но не движется. Зацепился, наверное, за что-то. Оборачивается — и правда зацепился. За три пальца Чонгука. Сам грёбаный Адонис удерживает Чимина, схватившись за карман на джинсах крепко, до дрожи в пальцах. Кусает нижнюю губу, дышит тяжело, поднимает глаза и спрашивает взволнованно: — Какие парни тебе нравятся? Взгляд возвращается к плитке под ногами, глубокая морщина пролегает меж бровей. Он хмурится. Другое хотел сказать, но, видимо, не смог и теперь корит себя за слишком наивный вопрос. Чимин удивляется тому, как серьезно и глубоко звучит его голос, когда отвечает предельно честно: — Такие, как ты. Три слова Чонгуку словно в солнечное сплетение прилетают с ноги. Всем телом вздрагивает и выдыхает громко, прерывисто. Его грудь вздымается быстро, губы распахиваются, а в глазах звёздные вихри. Чимин еле дышит и держится из последних сил, чтобы не напасть на губы напротив. Он видит по Чонгуку, что тот хочет, очень хочет, но обязан спросить: — А тебе? Какие парни нравят... — Как ты, — перебивает Чонгук, срываясь от дрожи в горле. — Мне нравишься ты. Ну всё, довольно. Невозможно больше. Чимин бросается к губам, вжимается и сразу же раздвигает языком, бесцеремонно проникая в горячий влажный рот. Толкается, запутываясь пальцами в мягкие кудри и удерживая голову Чонгука на месте, чтобы двигаться не мог. Дрожащий, беспокойный, несмелый — не человек, а нерв оголённый. Таким нужна сильная, уверенная рука. Чимин держит крепко, вылизывает рот, отстраняется только, чтобы прикусить нижнюю губу и снова целует глубоко и быстро. Чонгук так фантастически громко мычит. Сначала протяжно и сладко, а потом коротко, заходясь и неровно дыша. Чимин придушивает его поцелуем, а Чонгук как будто только об этом и мечтал — скулит словно от боли, с пленительными плачущими нотками. Чимин лучше сам сдохнет от асфиксии на этих губах, чем отпустит и перестанет слышать надрывное мычание. Большие руки носятся по его телу ошалело. Хватаются за футболку, сжимают, тянут и отпускают, чтобы ухватиться вновь. Чонгук безмолвно просит Чимина подойти ближе. Воздуха критически мало, пространство между ними критически велико. Чимин отстраняется от раскрасневшихся губ неохотно. Оба дышат как бегуны на длинную дистанцию, смотрят друг на друга оголодавше. Чимин поверить не может, что это происходит на самом деле. Ему бы присесть, угомонить остервенело колотящееся сердце и обо всём подумать, но не до того. У Чонгука по плечам мурашки бегут и соски на вид такие твёрдые, что хоть металл режь, а значит, у Чимина есть дела поважнее. Сдирает с себя футболку, хватает одной рукой за волнистые волосы и говорит строго: — Разведи ноги. Чонгук широко расставляет колени, полотенце сваливается на пол. Чимин бросает взгляд на крупный, ровный член. Хочется сжать в руке, но он не спешит. Становится между ног вплотную, смотрит внимательно сверху вниз на распахнутые губы и кладёт обе ладони на горло. Сожми пальцы на шее, словно проверяешь, насколько он покорный Чонгук рассыпается под его руками, издаёт непонятный надломленный звук. Цепляется ногтями за бока, добивая измученную сетчатым топом кожу, и смотрит умоляюще. Чимин ослабляет хватку и в то же мгновение прижимается губами к его рту, чтобы не смел и глотка воздуха сделать; чтобы только Чимином и им одним дышал. Чонгук делает глубокий вдох уже в поцелуе и стонет громко. Это безумно, это сюрреалистично. Десяти минут не прошло, как Чимин втирал лосьон в рельефную спину и грезил наяву о том, как было бы хорошо хоть разок коснуться и груди тоже. И вот он скользит руками по сокращающемуся словно в спазмах торсу, сминает накачанную грудь, растирает твёрдые соски. А Чонгук хнычет, тянется ближе и пускает такую мощную вибрацию по губам Чимина, что у того пальцы на ногах поджимаются. Чимин отпускает истерзанные губы и тянется рукой ниже, когда Чонгук осторожно отодвигает его от себя, упираясь ладошками в тазовую кость. Смотрит в глаза, громко сглатывает и принимается суетливо расстегивать ширинку на джинсах. Справляется с трудом, приспускает вместе с бельём слишком резко. Чимин шипит, тянет воздух сквозь зубы. Чонгук опускает взгляд, моргает быстро, облизывается снова и снова. Всем видом показываешь, что больше всего на свете хочешь ему отсосать Пальцы в растрёпанных волосах, лёгкий толчок в затылок — Чимин намекает. Если честно, он душу продаст первому, кто предложит, лишь бы почувствовать касания языка по члену. Чонгук держит за бёдра крепче, но не двигается, полностью отдавая инициативу. Поднимает глаза, смотрит жаждуще и широко раскрывает рот. Чимин практически рычит, когда с силой тянет за волосы и насаживает на себя. Чонгук принимает на всю длину, не отводя взгляда. У Чимина голова кружится, то жаром, то холодом бьёт как плетью вдоль позвоночника, лицо немеет. Он поднимает глаза к потолку, тот волной идёт и лампочки мигают как сигнальные огни. С каждым движением удерживать равновесие сложнее, ещё труднее удерживаться в реальности. Глубоко, влажно, оглушительно приятно. Смотрит вниз, а там пушистые реснички подрагивают трепетно, красивые глаза скрывает мокрая пелена и капелька пота стекает от виска к мочке уха. Такой напряжённый, старательный. Видно, как ему трудно, но он даже не пытается вырваться из крепкой хватки в волосах. Чимин не помнит, чтобы кто-нибудь так самозабвенно и восторженно задыхался с его членом в глотке. Кажется, Чонгук — не просто пассив, а самый настоящий нижний. Чимин отпускает, даёт отдышаться, но Чонгук в воздухе заинтересован мало. Сразу же тянется обратно, трётся раскрытыми губами, дыханием опаляет и насаживается сам. Чимин убирает пальцы из волос, чтобы не повыдергать эти шелковые волны ко всем чертям. Ведёт руками по плечам и шее, бережно касается лица. Проводит тыльной стороной ладони по втянутой щеке, ощущая себя внутри. Гладь по щёчке, как будто спрашиваешь, возьмёт ли он за неё твой твёрдый член Чонгуком даже управлять толком не надо — смышлёный, понимает без слов. Слегка поворачивает голову и толкает член за мягкую щёку, давит изнутри, не жалея собственного рта. Выпускает из себя с громким чмоканьем, не даёт Чимину в себя прийти: прижимает член ладонью к животу и заглатывает сразу оба яичка. Жестокий, немилосердный — добить Чимина хочет, не иначе. Он стонет тихо, хотя от блаженства хочется выть. И лучше бы вниз не смотрел, потому что там круглые щёчки, глаза огромные, упоённые и волосы воздушные прикрывают лицо с двух сторон как длинные мягкие ушки. Чимин гладит по голове и, не успевая подумать, говорит ласково: — Красивый маленький зайка. Боль прорезает так, что он чуть не взвизгивает. Укусы во время минета — развлечение для редких ценителей и Чимин не в их числе. Чонгук выпускает его изо рта, глядит испуганно, извиняется раз двадцать за секунду. Кончиками пальцев трогает, целует, снова раскрывает рот, но Чимин отстраняется. Наклоняется к лицу и тянет вопросительно: — Зайка? Чонгук ведёт плечами и громко выдыхает. Видно, что ему нравится, но этого мало. — Красивый? — пробует снова. Чонгук улыбается смущённо, губы поджимает. Вот оно что. Прислоняется к лицу, трётся кончиком носа о нос Чонгука, заставляя мило морщиться, ведёт губами по губам, и шепчет: — Маленький. Чонгука натурально подбрасывает, как будто двести двадцать саданули прямиком в нервную систему. И тут же смятение: сутулится, глаза закрывает, выглядит пристыженно. Ему так неловко от того, что Чимин вызнал его тайну. Бедный маленький зайка — застрял в большой упаковке. Хочет быть чьей-то послушной деткой, но форма мешает. Чимин понимает это хорошо. У него внутри огромный доминантный зверь, которого тоже никому не видно из-под этого кукольного личика. Чудовище властное, но не грубое, и зайчик, стыдливый и податливый. Наконец они встретились. — Какой же ты прекрасный малыш, — шепчет Чимин. Водит руками по телу напротив, сжимает, давит, щиплет. Чонгук снова вздрагивает. Хочет, чтобы его хвалили и маленьким называли. А у Чимина слов в избытке и не жалко совсем. — Такой милый, сладкий, горячий. Думал, слюной всю площадку залью, когда тебя увидел. Мокрая от испарины спина под пальцами прогибается. Чонгук жмётся ближе, намертво цепляясь за бока. Чимин нависает над ним, не перестаёт шептать прямо на ушко: — Так сильно хочу тебя, детка. Хочу разложить хорошего мальчика и заставить делать плохое, стыдное, грязное. Хочешь делать плохое со мной? — Чонгук ничего ответить не может, а Чимину ответ и не нужен — ему нужно одного малыша до невменоза довести, и, судя по загнанному дыханию и осоловелому взгляду, он уже охренительно близок к цели. — Хочу трахнуть тебя, Чонгук-и. Выебать хорошенько, как заслуживает такой нежный, кроткий зайка, как ты. — Правда? Гигантские глазищи и тон изумлённый. Чимин невольно усмехается простодушному вопросу. — Правда, крошка, правда, — отвечает и чмокает в макушку. — Хочу, чтобы ты извивался подо мной, чтобы кончал снова и снова. Я выдавлю из твоего великолепного тела все оргазмы, на которые оно только способно. Шага с постели не позволю ступить. Зацелую всего, сантиметра не пропущу. И вылижу так, что горло от криков сорвёшь. Чимин теряет собеседника — Чонгук как будто не в себе. Глаза закрыты, веки дрожат, меж ресниц запутались солёные капли. Зажимает зубами нижнюю губу, но не может удержать, уж слишком сильно она трясётся. Наклоняет голову низко-низко и весь словно сжимается. Те же широкие плечи, те же раскачанные руки, но он каким-то непостижимым образом и правда выглядит маленьким. Всё идёт не по плану. Чимин хотел только возбудить его посильнее, чтобы быстро кончить от дрочки друг другу, и увезти к себе домой. Кажется, перестарался, и теперь Чонгук на грани. Удивительно, как быстро он дошёл до предела. Пара слов, несколько жадных касаний — и он рассыпался. Такой чувствительный, слабый под напором чужой властности. Его бьёт мелким тремором по всему телу и Чимину это польстило сначала, а сейчас не по себе. — Чонгук-и, посмотри на меня, — говорит, но ответа не получает. — Чонгук-и, — снова зовёт и снова тишина, только дрожь в теле усиливается. — Чонгук! Легко хлопает по щеке, чтобы вернуть в чувства. Чонгук отмирает, захлёбывается дыханием, тревожный взгляд бежит по телу Чимина от ног к глазам. Он совсем потерян. Чимин сжимает пальцы на плечах сильнее, чтобы он ощутил давление, почувствовал, что его крепко держат и не дадут упасть. — Пожалуйста, сделай..., — взбудораженный сиплый голос. — Маленький, я сделаю с тобой всё что захочешь, обещаю, но сначала нам нужно уехать отсюда. Чимин и сам уже задыхается. Как он, блять, машину поведёт, когда вся кровь от мозга отлила? — Нет-нет-нет, — скулит Чонгук и цепляется за бёдра. Зайка — он, конечно, зайка, но сила в нём медвежья. На боках и по ногам синяки расцветут минут через десять. Снять бы с себя эти ручищи от греха подальше, но Чимин не решается. Чонгук смотрит на него как на единственную опору, и нет выхода, кроме как этой опорой стать. — Мне нужно сейчас, — задыхается в капризной истерике точно избалованное дитя. — Хочу быть под тобой, хочу кончить под тобой. Вдруг подобие рассудка возвращается в опьяневший, затуманенный похотью взор. Чонгук тараторит как полоумный, стягивая с Чимина джинсы. — Я здоров. У меня справка в телефоне, хочешь покажу? Шокированный такой активной саморекламой Чимин отрицательно мотает головой. Верит на слово. — И растянут, меня готовить не надо. Я готов для тебя. — Растянут? Откуда взялась эта ревнивая интонация? Чимин вообще-то тоже не святой — всерьёз раздумывает трахнуть без защиты парня, с которым знаком меньше часа. Но почему-то в груди колет. Готов — значит, планировал секс. Когда? С кем? От собственничества зубы скрежещут. — Да, я... — запинается и краснеет неистово, — мне за час до выезда сказали, с кем будет съёмка. Поискал тебя в сети. Ты такой красивый, я смотрел на фотки и немного завёлся. А потом нашёл одну, где ты совсем голый... ну... со стояком, и я тогда сильно завёлся. У меня есть игрушка размером примерно с твой член. Ну и я вроде как... возможно, попрыгал на ней... пару раз. — Пару раз? — переспрашивает Чимин, поднимая кончиком пальца зардевшийся подбородок и заглядывая в глаза. — Ах ты паршивец! Ты не из-за транспорта опоздал, так ведь? Ты чуть съёмку не сорвал, потому что кончал, глядя на мои голые фотки? Я его хорошим мальчиком зову, а он такой негодник! Стеснительная и в то же время хитрющая улыбка озаряет красивое лицо. Чимин перед многим может устоять, но не перед такой прелестью. Притягивает ближе и целует тягуче, распаляя снова. В голову забредает мысль о том, что смазки нет. А потом перед глазами в ярком ангельском свечении возникает бокс с пятью тюбиками разного объёма и текстуры. Обычно нити судьбы тянутся как-то параллельно Чимину, не вплетая его в канву вселенского порядка. Но, блять, если это не знак и не промысел самого провидения, то что это? Отрывается от сладких губ и слышит хныкающее: — Чим-мин. Первый раз по имени назвал. Аккурат тогда, когда Чимину показалась, что крепче у него стоять уже не сможет. — Перекинь ногу через лавку и ложись вдоль неё на живот, — командует хрипло. — Руки за спину, обе. Колени на пол, ступни под лавку, пяточки вместе. Он планировал выбросить коробку по пути домой, чтобы она не напоминала о тотальном штиле в морях его сексуальной жизни. А теперь поспешно пытается найти место отрыва плёнки, в которую прочно упакован бокс. Перебирая весь известный мат, вскрывает коробку, хватает первую попавшуюся смазку, проверяя только, чтобы на ней не был изображён перчик, потому что сейчас слегка не до экспериментов. Оборачивается и раз в десятый за день забывает, как дышать. Послушный Чонгук всё сделал, как велели. Лежит, растянувшись всем корпусом на лавке, прижимается к деревянной поверхности животом, грудью и щекой. Руки за спиной, сомкнуты на запястьях. Заведённые назад плечи кажутся ещё бугристее. Колени по обе стороны от лавки, пятки под ней сведены вместе, от этого бёдра разъезжаются сильнее. Он полностью раскрыт. И дверь в раздевалку, мать её, раскрыта. Чимин об этом забыл благополучно. Пойти и закрыть бы, но не хочется. Даже если зайдёт кто, ему плевать. Наоборот, хочется, чтобы увидели; чтобы смотрели, как тело, которое будто из камня ваяли, подрагивает в ожидании; как вся эта мощь скулит и трепещет, жаждет, чтобы Чимин ею овладел. Интересно, успеет ли Чонгук довести его до оргазма перед тем, как сведёт в могилу? Бросает полотенце под ноги, становится на колени, убирает с чужого лица непослушные кудри. Чонгук такой немыслимо красивый. Чимин засматривается, безотчётно гладит по голове, движется рукой по позвоночнику, сжимает ягодицу. Чонгук ёрзает и хмурится. Чимин больше не медлит: наливает смазку на два пальца и вводит медленно до упора, встречая легкое сопротивление. Чонгук мычит так громко, что звук отбивается от металла шкафчиков и кафеля, проносится эхом. Чимин опомниться не успевает, когда навстречу руке с силой толкаются, норовя пальцы ему сломать. — Нет, детка, — запрещает и шлёпает ладонью по заднице, получая в ответ сдавленный стон. — Не двигайся. Толкается во влажную тесноту, прокручивает, выходит и погружает снова, смазывая, лаская Чонгука изнутри. А тот реагирует как на пытку огнём: стонет мученически, местами даже подвывает. Не выдерживает и минуты. — Сильнее, ну пожалуйста! Похоже, он не просто нетерпеливый. Ему действительно мало. Чимин наклоняется совсем близко к лицу, заводит за ухо разметавшиеся волосы. — Хочешь, чтобы я был пожёстче с тобой? — спрашивает вкрадчиво и пугается, как бы Чонгук занозу не посадил от деревянной лавки — так сильно щекой об неё трётся, кивая. — Хорошо, но ты должен сказать, если будет больно. — Не скажу, — шепчет и зажмуривает глаза. Чимин вздыхает обречённо. К таким встречам, как эта, надо загодя готовиться. Собираться с силами, проверять выдержку, дрочить почаще, чтобы яйца от напряжения не звенели как грёбаные рождественские колокольчики. Примерно, как сейчас звенят. Сценарий с Чонгуком, сводящим его в могилу, становится всё правдоподобнее. Боги, в которых Чимин не верит, самую малость заебались от его просьб: то молит, чтоб не встал, теперь заклинает, чтоб не кончить позорно, как подросток, без стимуляции вообще. — Нравится, когда больно? Помалкивает, раздумывает. Чимина это радует — ответь он слишком быстро, побоялся бы, что Чонгук совсем уже происходящее не осознаёт. Они знакомы слишком мало, а «больно» — понятие обширное. То, что просто «больно» для Чимина, для Чонгука, возможно, подлинный ад. Или наоборот. Вот он и думает над правильным ответом. — Немножко? — подсказывает Чимин. — Угу, — подхватывает Чонгук, закусывая многострадальную губу, — немножко. — Ты скажешь, если будет слишком. Это не просьба, Чонгук. Ты. Скажешь. В ответ ему снова кивают и как-то особенно довольно улыбаются. Чимин не знает, чему именно Чонгук так рад: тому, что ему сделают больно, или тому, что о его комфорте настойчиво заботятся. Улыбка сменяется тонкой кривой линией, когда Чимин вводит три пальца. Он вылил на них вполовину меньше смазки, чем сделал бы при обычных обстоятельствах. Чимин знает прекрасно, что не причинит Чонгуку настоящей боли, не навредит его телу, но сделает ему чертовски туго и жгуче, и, кажется, именно так Чонгук и хотел, потому что лицо искажается от болезненного удовольствия. Из красивого рта рвутся стоны и лёгкие, негромкие покрикивания вперемежку с тоненьким писком, которого вообще не ждёшь от такого могучего тела. — Ах... да, так... да... ещё-ещё! Чонгук не сдерживается, Чимин с большим трудом не стонет вместе с ним просто от вида всего этого неприкрытого великолепия и того, как его пальцы обволакивают и сжимают внутри. Упирается лбом Чонгуку в щёку и шепчет: — До чего же ты умопомрачительный, детка. Самый красивый, самый сладкий малыш. Мой хорошенький зайка. Сегодня же куплю тебе пробку с пушистым хвостиком. — У меня... а-ах... у меня такая есть, — скулит Чонгук. Чимин усмехается, чмокает в мокрый от пота висок. Конечно, у него такая есть, ведь он идеальный. Как будто на заказ для Чимина собирали. Хотя нет, тогда бы напортачили с чем-нибудь или потеряли в доставке. Он не на заказ, он — подарок сраных небес! Подарок, который выклянчивает наслаждение своими стонами, всхлипами и безостановочным «Ещё» на выходе. Капризный, жадный, каждым распутным звуком Чимина истязает. Но, шутка ли — так и не двигается. Ни одного толчка навстречу не сделает, руки не разомкнёт, даже пяточки держит вместе. Ему сказали — он смиренно выполняет. Поражает. Уничтожает. И так очаровательно морщится от кудрей, что настырно лезут в глаза. — Ч-чим-мин... Н-не могу. Чимин, пож... а-ах, да..., — бормочет неразборчиво как в лихорадке. Ты будешь умолять, чтобы получить мой член — Проси. Какой холодный голос. Чимин и не знал, что может так звучать. Безропотный, пламенный Чонгук топит в нём застарелую снежную корку, и ледники пускаются в путь. А Чонгуку холод безразличен, он изнутри горит. Глазищи круглые слезящиеся распахивает, делает глубокий вдох и шепчет без пауз: — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, вставь мне, я так сильно хочу! Хочу твой член, пожалуйста... сделай как обещал, сделай приятно, пожалуйста, я не могу больше терпеть. — Сделать приятно? Хм... а мне? Мне будет приятно с тобой? Садист хренов. Откуда хоть силы берутся, чтобы зайку тиранить? Но, блять, как же нравится Чимину эта игра. И Чонгуку, похоже, не меньше, потому что скулит громче и давится потоком слов. — Будет, будет приятно...я буду хорошим для тебя, буду тесным и горячим, буду сжимать тебя так туго... можешь трахать меня жёстко и быстро, я не буду сопротивляться, буду послушным... кончу, когда ты прикажешь, кончу попкой для тебя...тебе ведь такое понравится, да? Понравится? — и на последних граммах воздуха, перед глубоким судорожным вдохом. — Я буду хорошим... пожалуйста... хён... В целом, секс уже и не нужен: Чимин схлопотал множественный оргазм где-то между ушами и мозгом. Чёртов Чонгук проехал по всем кинкам с аншлагом как бродячий цирк. Чимин вытаскивает из него пальцы и обеими ладонями стискивает упругие ягодицы, щиплет с силой, вынуждая Чонгука прогнуться и плаксиво хныкнуть. Для проверки на реальность целесообразнее было бы щипать себя, но Чонгука приятнее. — Кончу в тебя, — это вообще не звучит как вопрос. — Да, да, в меня, — а возражений и нет. Чимин целует очень нежно в щёку, гладит по волосам. Почему-то именно сейчас ему хочется напомнить Чонгуку, что холодный тон, приказы и больные пощипывания — это только игра, которая нравится обоим. Чонгук чарующе красиво улыбается в ответ, а потом постанывает и закатывает глаза, когда Чимин мелко шлёпает подушечками прямо по блестящему от смазки входу. — Давай, зайчонок, поднимай попку, — ласково шепчет Чимин. — Хён сделает тебе немножко больно... и очень много приятно. Чонгук тут же вскидывает бёдра и водит из стороны в сторону призывно, за что получает очередной шлепок. Чимин поднимается с колен, чуть не падая, потому что затекли зверски, и перекидывает ногу через лавку. Опирается рукой на поясницу Чонгука, плотнее вдавливая его в поверхность, обильно поливает член смазкой и входит одним плавным движением. Какофония звуков вводит в ступор. Чонгук вскрикнул, это точно, но это не единственное, что слышит Чимин. До слуха доносится бойкая попсовая песенка, высокие женские голоса, крики и удары ритмичные, как будто кто-то играет в баскетбол. Ему так узко и огненно внутри Чонгука, что не может сообразить, замирает, игнорируя недовольный жалобный скулёж снизу. А потом вспоминает: следующая съёмка у девушек. Похоже, их там толпа, снимают что-то около спортивное. Чимин ни разу не трахался под музыку, да ещё и под такую задорную. Толкается легонько на пробу, слышит крик, переходящий в мычание, и понимает, что музыка как нельзя кстати. Без неё Чонгука бы услышали на всех пяти этажах, а может, и в соседнем районе. Ну как после этого не верить в судьбу? Чимин берёт быстрый темп, Чонгук под ним кричит от каждого движения. Перед глазами плывёт, в ушах закладывает и кончить хочется безумно. Чонгук принимает его так, как обещал: покорно, тесно, страстно. Держать его неудобно, слишком большой, но Чимин не жалеет ни себя, ни тугие сбитые бёдра под пальцами — жмёт изо всех сил. И чем сильнее он давит, тем громче и иступлённее Чонгук кричит. Пот стекает с волос по лицу и шее, дыхание сбивается. Под пальцами алеющие следы, а перед глазами то, что из Чимина терпение выкашивает как серпом. Никакой выдержки не хватит, когда со взмокших кудрей от каждого толчка разлетаются капли, глаза зажмурены, заведённые за спину руки друг дружку ногтями корябают, круглая попа поднимается всё выше — хочет Чимина в себя всё глубже. Скорость запредельная, Чимин откровенно дерёт красивую податливую задницу. Он никого в жизни так не имел. Чонгук издаёт долгий воющий звук и бьётся навстречу. В глазах темнеет от удовольствия и боли, потому что тело под ним — сильное и рьяное — рискует разнести Чимину позвоночник в труху. Но какая же это незначительная потеря, чтобы услышать истошное: — Да, так... ещё! Я сейчас... хён, я... — Давай, крошка, давай, — рычит Чимин, — будь послушным зайчиком, кончай. Приземляет обе ладони на ягодицы со звонким шлепком и приказывает жёстче: — Кончай, Чонгук! Удержать трясущегося Чонгука почти нереально. Он кончает бурно, всем телом, выскальзывая из рук с оглушительным криком. Чимин упирается в мокрую спину между лопаток, оставаясь внутри, и кряхтит от боли. — Детка, детка, не сжимай меня так сильно, — молит, но Чонгук продолжает сокращаться, шелестит осипшим голосом: «Н-не могу». Чимину каким-то чудом удаётся покинуть вздрагивающее тело, от которого вся лавка подскакивает и громко бьётся металлическими ножками о кафельный пол. У Чимина перед глазами блестящие мушки, ладони саднит от ударов по стальным ягодицам, член пугающе бордовый. Но, кажется, ему нужно смириться, что прямо сейчас он не кончит, потому что припухшая дырочка продолжает непроизвольно сжиматься. Когда Чонгук говорил, что у него мышцы какие-то ненормальные, похоже, имел в виду все мышцы. Перекидывает дрожащую ногу через лавочку, осторожно размыкает руки Чонгука, медленно отводит вперёд, растирает. Он держал их за спиной слишком долго, наверняка онемели. Закончив с руками, принимается рассматривать колени — не стесал ли от резких движений о плитку на полу. Осмотрев и убедившись, что не поранил, распрямляет мощные ноги, приподнимает и укладывает. А Чонгук просто лежит с закрытыми глазами, не шевелится, и лишь глубокое дыхание говорит о том, что он не совсем в отключке. Чимин садится возле его головы и перебирает мокрые волосы, гладит за ушком, обводит пальцами распахнутые губы. Мгновения абсолютной тишины, и Чонгук размыкает веки, промаргивается из-за слипшихся от слёз ресниц и приподнимает голову. Видит по-прежнему каменный член Чимина, выдыхает очень милое «Ох!» и говорит беспокойно: — Вставай! Вставай, ну же! Сам поднимается, садится на лавку, а затем укладывается на спину. Хватает ошарашенного Чимина за руку и тянет на себя. Тот в забытьи возбуждения понять не может, чего от него хотят. Просто останавливается слева от лежащего Чонгука и смотрит вниз. — Сюда, — говорит Чонгук и несколько раз обводит пальцем сосок. Чимину требуется пара секунд, чтобы сообразить. Когда осознание настигает его, спрашивает оторопело: — Серьёзно? — Да, я хочу. Кончи на меня. Прикасаться к члену больно, но Чимин терпит. Сжимает и дрочит быстро, кончая за считанные секунды, разбрызгиваясь по широкой груди. Чонгук взгляд не отводит, смотрит жадно, язык высовывает и стонет так, как будто это его оргазм, а не Чимина. Не торопятся одеваться. Даже сперму с Чонгука стирать не торопятся. Он лежит на лавке, согнув ноги. Чимин сидит рядом, положив голову на его мелко подрагивающие колени, прикидывает, на сколько теперь хватит пяти тюбиков смазки. Вдруг спохватывается: — Гук? — Мм? — А тебе бокс со смазками дали? Чонгук приподнимает голову и смотрит совершенно пустым взглядом. Моргает медленно, брови хмурит. Чимину как будто даже слышно, как у него шестерёнки в мозгу крутятся. Не стоило, конечно, задавать вопрос из целых шести слов. Чонгук после оргазма лишён способности думать, такой длинный запрос на информацию будет обрабатываться долго. Через некоторое время он приходит в себя и отвечает: — Коробку? Да, дали. Я её менеджеру отдал. — Обратно забери. Нам нужнее. Чонгук снова зависает ненадолго, а потом улыбается искристо, озаряя всё вокруг блеском счастливых глаз. А Чимин от этого вида превращается в лужицу. Очень-очень радостную лужицу.

***

Чимин в чёрных кожаных штанах, узкой водолазке и перчатках как у мясника нависает над полуобнажённым жеребцом. У того на лице восхищение, и он, похоже, не изображает восторг, а вправду охреневает от картины. Чимин, кожа, цепи — идеальная комбинация. — Да, Чимин, отлично. Типа: «Ну и кто кого здесь выебет, котик?» — подбадривает Сокджин. Уже пару месяцев, как Чимин на съёмочной площадке почти не выходит из роли «доминантки». Когда Сокджин сам предложил, Чимин знатно удивился. На вопросы фотограф ответил, что что-то в Чимине изменилось. И если «потаскуха» ещё более-менее ничего, то вот «гимназистка» и «пробка» на нём уже не работают. — Ты как-то окреп в ляжках. И взгляд такой... Не знаю, Чим, ты смотришь как ёбырь. — Джин, я и есть ёбырь, и ты всегда это знал. — Да, но раньше ты так не выглядел. Раньше Чимин и сексом не занимался с такой завидной регулярностью. И не тренировал активно ноги, чтобы выдерживать темп, который нужен Чонгуку для разрядки. И не рылся в поисковиках, желая узнать, возможно ли купить в розницу и желательно с доставкой до двери недорогой экзоскелет. Потому что трахать Чонгука — это, положа руку на сердце, те ещё перегрузки. Чимин и правда стал крепче, суровее. Не только телом, но и духом. Каким-то странным образом отношения с Чонгуком, в которых Чимин всегда брал на себя доминирующую роль, раскрыли в нём неожиданные стороны. Например, способность сказать омерзительному помощнику фотографа: «Ещё раз на меня так посмотришь, по роже получишь». Или жёстко отчитать костюмершу за наряды не по размеру, которые натирают бока. Чонгук что-то в Чимине подвинул, отчего ему стало значительно легче жить эту жизнь. В раздевалке после съёмки скидывает одежду, торопится домой. Намасленный жеребец появляется из-за спины, прижимает ладонь к дверце шкафчика у головы Чимина. — Какой красивый у меня сегодня доминант. Не устал быть сверху, детка? Хочешь, большой и сильный мужчина займётся твоей дырочкой? Чимин даже головы не поворачивает. — Большой и сильный мужчина ждёт, когда я приеду домой и займусь его дырочкой, потому что он — моя детка. А ты иди на хуй, пожалуйста. Жеребец недовольно хмыкает и испаряется, что-то бурча по пути, но Чимин его не слышит, он слишком занят ликованием. Достаёт телефон и пишет Чонгуку, что до него домогалось очередное парнокопытное. Ох, как же Чимин обожает такие моменты! Всё потому, что Чонгук ревнует очень странно. Не обижается, не закатывает сцен, не запрещает к себе прикасаться. Наоборот, он словно дорывается до Чимина и до близости с ним. Отдаётся отчаянно, фанатично, как в последний раз. Говорит, это его заводит. Чимин уходит в душ, возвращается, берёт телефон, а там фото — упругие ягодицы и хвостик. Чимин уже представляет, как поставит Чонгука на четвереньки и станет трогать, шлёпать, давить на пушистое основание пробки. А Чонгук будет постанывать и сжиматься, отчего хвостик будет дрожать, как у настоящего напуганного зверька. Чимин погладит и скажет тихо-тихо: «Не бойся, зайка, хён не сделает больно. Если только сам не попросишь». А вот с этим, кстати, надо быть осторожнее. В прошлый раз, когда Чонгук попросил, к ним заявилась полиция. Это был странный вечер субботы. Оказалось, что соседи обеспокоились шумом и душераздирающими криками, убеждённые, что «татуированный бугай обижает милого хрупкого юношу». Десять минут ушло у Чимина, чтобы объяснить полиции, что визжал не он, а как раз «татуированный бугай». Когда служители закона — с большим трудом — приняли тот факт, что источником криков был Чонгук, Чимина попросили из комнаты удалиться. Далее Чонгука, по его собственным рассказам, просили объяснить, что тут происходило. Как объяснить, что мольбы: «Хён, пожалуйста, больно, хён!» — это не про насилие, а про удовольствие, Чонгук не знал. Вышел из комнаты красный до кончиков волос. Полицейские удалились, тактично намекнув, что, мол, орать бы вам, похотливые зайцы, потише. Но «потише» и Чонгук — вещи несовместимые, поэтому Чимин со дня на день ждёт нового приезда полиции. Возможно, даже сегодня. Одетый и готовый к долгой ночи с послушным и очень громким зайчонком, Чимин заглядывает в студию. Там бренд смазок снимает для рекламы новой линейки. Представитель компании всё тот же, доброжелательный и улыбчивый. Видит Чимина, очень радуется, хватает коробку и бежит навстречу. — Добрый день, Чимин-сси. Мы видели ваши отзывы о продукции в соцсетях. Спасибо большое за такие замечательные слова! Кто кого ещё благодарить должен, думает Чимин, а вслух говорит: — Что вы, я только рад помочь. — Вот, это вам, — и коробку протягивает. — На этот раз только для орального секса. Может быть, тоже напишите отзыв? Но только не сразу, вы помните, да? Раз на пятый-седьмой. — Обязательно! — обещает Чимин, а сам проводит расчёты в уме. Возбуждённый Чонгук. Раз пятый-седьмой. Завтра к обеду отзыв будет готов.