Несколько слов о Чарльзе Риде

Ноябрь, 1923

Меня зовут Чарльз Уинфилд Рид. Из документов следует, что я существую уже 33 года. Уже 33, всего 33, однако утверждать, что вся жизнь впереди, я не могу. Я уже знаю, что скоро умру. (Потому и начал писать). Я скоро умру, и это заставляет задумываться, оставлю ли я после себя что-то хорошее? Успею ли я совершить что-то важное? Ведь я так одарён, и дар мой должен послужить и искупить… Ложь. Времени, возможно, уже нет, приступы повторяются всё чаще, и это вынуждает быть честным. Я одарён, но вернее всего дар этот служит в моей работе детективом, чем я и продолжу заниматься, ведь мне это интересно. Я не надеюсь совершить что-то важное, достойное конца человеческой жизни, запечатлённой в последних страницах дневника. Я просто… Я хотел бы испытать счастье. Ещё хотя бы раз. Своё собственное, для самого себя. Это наивные мечты, я никогда не умел добывать себе счастье, а появившийся дар отбрасывает меня ещё дальше, ведь цена, которую он взимает, порой оставляет меня ни с чем. Скоро и меня не останется, а я даже не составил себе эпитафию. «Здесь покоится Чарльз Рид, который…» Собственно, из-за эпитафии я и начал дневник — мне захотелось в нескольких словах подвести итог своей жизни, и я не смог выбрать их. Я всё ещё не понимаю, кто я, и что это было. Мне 33 по документам, но в плохие дни — я точно знаю это — моему телу все нелёгкие 66. А душе, кажется, эоны, и она всё ещё не видела Бога. Мои останки не в братской могиле, они выжили в Великой Войне; Бог ли, или Великий Случай обратил на меня свой благосклонный взор, но теперь я могу выводить эти строки, пытаясь вывести ответы на множество теснящихся вопросов. Например: для чего это всё было? Или: а что, если Мироздание не подразумевает наличие Великого Смысла, Который Всё Оправдает? И, главное, почему я единственный, кто выжил на «Сайклопс»? Каким образом остальной экипаж сгинул так же бесследно, как и само судно? Где они? Что на самом деле случилось? Почему я почти ничего не помню? И насколько реально то, что я всё же помню? Или это — видения, настоящие галлюцинации, и я зря выписался из психиатрической лечебницы? Но откуда тогда мои способности, что появились после трагедии в Атлантике и которые теперь так помогают мне в работе? Сейчас мне кажется, что эти видения-воспоминания неотделимы от меня так же, как история неотделима от своих участников. То, что со мной происходит — неизбежно. Все мои поступки, все события и мои на них реакции вели сюда и к этому, и как бы я ни хотел узнать, что всё это значит, мне страшно так, как я думал уже никогда не будет. Записываю: не зарекаться. Экипаж «Сайклопс» (или [ˈkiklɔpɛs], как по-гречески называл судно наш капитан) исчез вместе с судном где-то в районе Бермудских островов. В тот день с самого рассвета компас медленно и монотонно крутился против часовой стрелки, и проблемы с этого только начинались. Плотный утренний туман так и не рассеялся, к полудню мы продолжали идти вслепую словно сквозь молоко и не могли скорректировать курс ни по солнцу, ни приборами. В какой-то момент дрейфа стало так тихо, что каждый, наверное, думал: это перед бурей. И, действительно. Поднялся шквалистый ветер, стемнело, закачало, молочный туман превратился в грозовую тучу, внутри которой дождь бил нас во всех направлениях. Однако, впервые за эти сутки, мы разглядели поверхность воды. Теперь белой казалась она. Я предположил, что этот эффект может быть вызван прохождением сквозь донный слой подводных газов: мириады крошечных пузырьков в свете прожектора покажутся густой белой пеной. Стоило мне это сказать, капитан и Фредди с Джедом будто бы разглядели «пузырьки пены». Когда тучи рассеялись и превратились в моросящий туман, мы ощутили невыносимый запах. — Трёхдневный потрох! — ругнулся Малькольм. — Знаток, что ли? — с едва уловимым из-за страха сарказмом отозвался Тони. Я не буду дополнять имена фамилиями и званиями — из уважения к погибшим. Конечно, имея список членов экипажа «Сайклопс», легко разобраться, о ком идёт речь, но я бы хотел, чтобы такое сличение не производилось — ввиду интимности того, о чём я собираюсь рассказать. Подземный газ и вставшие приборы ни на шутку взволновали ребят. Юджин сказал, что сейчас будет землетрясение, что его трясёт, и как мы этого не чувствуем? Я чувствовал, но молчал вместе с остальной командой. А затем, словно и до этого нам было мало, из глубины поднялся рёв. Этот звук мне снится до сих пор. Кажется, я упал на колени, сжимая виски — голову пронзила такая ослепительная боль, какой я не знал ранее и даже не мог помыслить. Рёв окутывал, а я боролся с тошнотой и пытался сфокусировать дрожащее и расплывающееся зрение хоть на чём-нибудь. Бурление вод вокруг нас усилилось, с этим усилился и запах, лишая возможности дышать. Глаза резало горючими слезами. Не сговариваясь, мы скатились в трюм и задраили люк и проходы; воздух здесь ещё не был настолько отравлен, и нам удалось перевести дыхание. — Химическое оружие? — хрипло и очень тихо спросил Джедикая, вытирая выступившую под носом кровь. — Метафизическое, — проворчал Дассий на греческом, но как же хорошо я его понял. Каким ещё может быть оружие, если вой его оглушает, запах — отравляет, а само существование его — ужасает? — Но почему так страшно? — спросил я, не изменяя своему обыкновению сообщать неудобную правду первым. — Я имею ввиду, всё это как-то «метафизически» страшно. Не как обычно, когда боишься умереть. Сейчас я боюсь не смерти, а… Бесконечной агонии в полном осознании происходящего? — мой голос дрожал, а зубы стучали, но я смог договорить: — Я не боюсь умереть. Я боюсь не умереть. — Рид как всегда, — усмехнулся Генри, — зачем-то зрит в корень. Рид, говори меньше, ладно, парень? — Рид прав, — сказал Дассий. — Мне тоже страшно, а вы знаете: я бояться не приучен. — Что будем делать, капитан? — спросил Фред, самый практичный из нас. Капитан не успел ответить: из глубины взревел невыносимый вой, и в «Сайклопс» что-то ударило, словно огромная волна накатила откуда-то снизу. Никогда не забуду тот лязг и скрежет металла, и как нас завертело, расшвыривая по проходу. Головная боль чёрным полотном затмевала зрение, я слышал крики парней и думал: вот и всё. Но вой утих так же внезапно, как и проявился в эти два раза, за ним унялась и качка. В установившейся тишине Дассий пробормотал: — Прощаться, Фредди. Если успеем. Идём ко дну. Нас было восемь человек в затопляемом и уже не освещённом проходе. Жить оставалось считанные минуты. Но мы успели попрощаться. Только это мы и успели. Капитан признался, что служить с нами было честью для него. И что он любит нас как братьев. Я уверен: каждый чувствовал к нему и оставшимся здесь то же самое. Капитан попрощался и со мной лично, и оставшиеся так же вдруг попрощались и со мной лично, а я семь раз ответил «люблю тебя, брат» и не соврал ни разу. В тот момент я был по-настоящему счастлив. Разумеется, я не желал экипажу такой страшной смерти. Но для себя я лучшего конца и придумать не мог. Но я не умер. А они — не выжили. За то, что я опишу далее, я уже не могу ручаться. Я всё ещё продолжаю переживать это в тех пренеприятных разновидностях сновидений, в которых, несмотря на фантасмагоричность происходящего, сохраняется трезвость ума и памяти, и это ни на гран не упрощает ситуацию, наоборот, это позволяет сполна ощутить весь ужас. Я видел тонущий город, внутри которого тонул я. Я видел огромную морскую звезду, и меня затягивало в её разверзшуюся пасть, ощеренную длинными клыками. Когда-то я был заворожён морскими звёздами. Сейчас же рука не поднимается даже на простое перечисление удивительных фактов о них, кои, несомненно, были бы любопытны читателю. Но что насчёт такого факта? Pycnopodia helianthoides — самые крупные из наблюдаемых медуз — в идеальных условиях вырастают до ярда в диаметре, но та, что погубила «Сайклопс», была в тысячу раз больше. Меня спасли. Меня поместили в больницу. Меня выслушали и вылечили. Мог ли я желать большего? Я рассказал ей всё. Той, что слушала меня и лечила. Заведующая психиатрическим отделением бостонской клиники хотела родить ребёнка. Откуда я знаю? В какой-то момент она призналась, что ей нравятся мои гены. Буквально: мои «тонкие длинные кости, бледная кожа, большие серые глаза, густые русые волосы. И интеллект». — Я выпущу вас, мистер Рид, со справкой здорового человека. Вдруг где потребуется, правда? — говорила она. — Если вы будете молчать о видениях и о ваших якобы сверхъестественных способностях, никто не усомнится в вашей вменяемости. А я не буду волноваться: вы спокойны и адекватны даже когда сходите с ума. Я понимал, о чём она. Я же образцовый пациент: ни разу не проявил агрессии, шёл на контакт и был покладист. Так покладист, что и в этот раз ответил ей: «Да, мэм, конечно, мэм». Но есть одна проблема, мэм. Она отменила мои лекарства и режим. Мы стали больше общаться. В нужный момент я не захотел её, но она завязала мои глаза и перетянула чем-то член, приказывая вспоминать лучшие моменты. Я вспоминал лучшие моменты, она старалась извлечь необходимое, и вместе мы справились. Не знаю, повезло ли ей, но есть некоторый шанс, что после себя я оставлю не только эти записки, но и её ребёнка. «Здесь покоится Чарльз Рид — ветеран, графоман, отсутствующий отец». Никуда не годится.