Une fille. Un océan.

Она погружается в воду с головой. В тёмный омут густой толщи океана, что с трудом пропускал лучи заходящего солнца. Мир вокруг был приглушен и спокоен под поверхностью. Закроешь глаза на мгновение — и вся суета вокруг, все крики вечно живущего мира, не знающего остановки, исчезают. Остаёшься только ты. Ты наедине с собой же. Пузырьки оставшегося воздуха в лёгких выпархивают из приоткрытых губ, стремясь ввысь, туда, где догорают последние блики яркого светила на неспокойной водной глади. Она погружается глубже. Туда, где проблески надежды становятся чем-то эфемерным и незначимым. Чем-то изначально провальным. Чем-то уже не имеющим смысла. А имевшим? Неважно. Глаза сжимаются с усилием, лёгкие начинает жечь. Льняная рубашка приятно обволакивает тело, сохраняя лёгкую воздушную вуаль вокруг юного тонущего тела. Трение мокрой ткани о тело пожалуй единственное, что сейчас сохраняет связь с исчезающей дымкой реальности. Ноги начинает сводить судорогой. Такой неприятной, пробирающей вплоть до костей, заставляя замёрзать сразу кровью, а не давно остывшей душой. Кричит. А толку? Кричит не пытаясь найти спасения в растворяющийся миг последнего заката. Кричит не ища кого-то. Кричит не от отчаяния. Кричит от разрывающей плоть и сердце, душу боли. Режет без ножа, больнее, чем от пылающих огнём лёгких. Она бьется. Бьется, словно связанная птица с подрезанными крыльями. Мечется в агонии, почти срывая с себя такую вмиг ставшую противную рубашку. Плачет. У берега барашки накатывают белым кружевом. Мягко ложатся нежной пеной, тут же отступая, забирая с собой солёный привкус. Волна, выжидая, снова накатит на нежный, мягкий, уже остывший после яростного солнца песок. Так легко и просто. Казалось то, что уже ушло безвозвратно в небытие темной пучины воды обратно не возвращается. Как бы не так. Возвращается, словно прибой, отступивший на время. Такая нужная и успокаивающая тишина прерывается. Словно кто-то прорезал ночную мглу ножом, занесенным за спину. Вопль. Удар волны о камни. Холодная щека. Горячая грудь. Шепот на ухо, на грани истерики, как поступающая ночь и отступающий день. Горячая слеза, холодные губы. Тихое «прости»

***

Приходить в себя мучительно больно. Не столько физически сколько эмоционально. От осознания того, что не получилось, что не вышло, хотелось рыдать во всю глотку. Открывать глаза не хотелось. Она ощущала его присутствие даже не соприкасаясь телом. Знала, что он тут. Стоит поднять руку, как тут же прильнет к ней своей нежной, слегка прохладной щекой. Но она не стала. Всё так же лежала и лежала, пытаясь снова свыкнуться с необходимостью дышать, а не давиться солёной водой в лёгких. Вслушивалась в свой быстрый темп биения сердца. Моросил дождь. Море изменилось. Из нежного покачивания оно превратилось в шторм. Она отчётливо слышала, с какой силой накатывали волны о берег, словно пытались разбить его. А может, были обозлены на него, что забрал принадлежащее по праву. Она открыла глаза. Распахнула с трудом, пытаясь вернуть зрению чёткость. Он сидел рядом с ней, сжимая её ладонь так крепко, словно боялся, что она вот-вот растворится прямо в его руках. Мгновенно и безвозвратно. Заметив её пробуждение, он торопливо стирает слезы с бледных щек. Бесполезно. Странно, дождь не стихает. Наоборот, казалось, стремительно набирает обороты. Его роскошные белые волосы, всегда сиявшие лоском и выглядевшие безупречно, собранные в низкий бант к низу, сейчас были спутаны, и разметались по его широким плечам. — Моя луна. Мне так жаль. Безразлично. В груди ничего не ёкает. Сердце замедляет свой бешеный стук, а глаза снова закрываются как от усталости, хотя только что очнулась. — Мне жаль, что я припозднился. Моё счастье, прости, что я позволил тебе даже подумать об этом. Осторожно, словно боясь спугнуть маленького олененка неправильно подобранным словом. Хотя, в чем-то он, пожалуй, прав. Слово измена явно не самое привлекательное в лексиконе. Она не смотрела в его глаза, зная, что ещё немного и утонет уже в них, а не в океане рядом. Не отвечает. Дышит мерно, заново привыкая к наполненности лёгких кислородом. Океанский бриз мягко оседает на лице, но неприятно саднит горло, словно напоминая, о... глупости? Боли? Она тянется нерешительно к его лицу. Лицу, на котором почти всегда непробиваемая маска ответственности. Лицу, что мужественно сохраняет спокойствие всегда, даже в самых тяжёлых ситуациях. Лицу, что сейчас так чуждо, украшают горькие слезы. Его брови так незнакомо изломлены, а губа подрагивает, выдавая весь тот вихрь эмоций, что он ощущает. Он льнет к её холодной ладони, закрывая глаза, и целуя в ладонь. — Мой свет, я готов сам трижды... нет, четырежды... сколько угодно раз предстать перед молотом правосудия, если это убедит тебя в моих словах. Никогда... никогда я не думал ни о ком так же, как о тебе. Ты для меня единственная. Мой ангел, мой луч надежды в непроглядной мгле бытия. Пожалуйста... мне так жаль… Глаза так дрожат, беспокойно бегая по ее лицу, отчаянно пытаясь уловить эмоции, что так ему чужды. Он чувствует себя так потеряно. Так неясно и запутанно. Впервые, он ощутил человеческие эмоции. Да ещё и в таком масштабе, что кажется сейчас же рухнет от перегрузки. Его пристанище, его родной, единственный близкий человек едва не покинул его навсегда, обрекая на столетия мук и бесконечной боли. — Я бы не задумываясь ушёл за тобой, коль не успел бы. Целует ее костяшки так безумно, пытаясь убедить себя в действительности настоящего. Что она не стала навечно ледяной, покинув его, что её грудь вздымается от дыхания, что её глаза в самом деле на мокром месте, и это не его галлюцинация от переизбытка чувств. Её посиневшие губы кажется что-то шепчут, но разобрать сложно. Невиллет убирает прилипнувшую прядь солёных волос с ее лба, невесомо касаясь дрожащими пальцами её теплеющей кожи. Она лежала там как ангел, в белой, промокшей насквозь белой рубашке, в окружении розмарина и темнозвездника. Он склоняется над ней, ласково поглаживая её мягкую кожу с остатками соли на ней. Честно старается не плакать сильнее, ведь уже все, кажется, уже хорошо. Но она слеза всё-таки предательски падает на ее скулу. Невиллет торопливо вытирает проступившие слезы, глядя на нее с такой болью. — Если бы я опоздал… О, архонты, я бы… я бы… Она не даёт ему договорить, из последних собранных в кулак сил, приподнимается и мягко, невесомо целует его обветренные губы. Молчаливое принятие. Прижимаясь своим лбом к его, она снова закрывает глаза. Она не видела, но небо начало понемногу проясняться. Тёмные тучи рассеивались, мелкий дождь медленно иссекал, оставляя после себя лишь напоминание в виде мокрого песка, и осев в волосах двух душ, смешавшись с солёной водой глубинного омута человеческих чувств.