Диктофон

мы выпивали с тобой каждый вечер. я разливал сухое вино по пузатым бокалам с высокой ножкой. терпкий аромат алкоголя постепенно наполнял комнату, запах спирта и отголоски твоего смеха расплывались в моей памяти. я бы не стал доверять своим воспоминаниям — они были достаточно лживы, спутанны и отрывисты, но при этом такие четкие, словно все было как будто вчера. мы оба молчим. каждый из нас смотрит поочередно то на искусственный камин, стены которого покрыла годовалая сажа, то на облезшие запятнанные обои. лампа уже давно не горит, и хрустальная люстра висит одиноко посреди комнаты со старой плесневелой мебелью. — я так рада, что мы наконец сюда переехали, — голос ее мыльный был, далекий, словно я слушал плохое радио. я подливаю ей в бокал еще немного, она подносит бокал к губам и будто бы выпивает, но содержимое нетронутым остается и лишь наполняется все ближе к краям. — да... здесь неплохо. — вино восхитительное. — тоже верно. — стрёкот камина очень успокаивает. не зря хотела настоящий, я словно барыня — смотрю и греюсь у такой роскоши, а за окнами ноябрьская метель. я улыбаюсь. такая маленькая просьба — настоящий камин... который я уже давно не чистил и не разжигал. а ведь обещал ей, что каждый вечер суровой зимы из трубы будет подниматься неспешный дым, наполняя дом первобытным теплом. слышу ее дыхание — легкое сопение. такое же тихое, когда она спала, с характерным едва уловимым скрипом. — и эти обои очень милые... узоры словно королевские. — она поворачивает голову вбок и криво улыбается. я смотрю на облезшие стены, рваные и грязные от времени. забытый уют... взгляд ее падает вниз, она смотрит на мой диктофон, а на лице уже смесь эмоций: брови изогнулись в причудливой форме, она заулыбалась нервно, насторожилась. — ты... ты наш разговор... записываешь? где ты этот раритет нашел, у своего отца в кладовке? ухмыляюсь. — не делай такое хитрое лицо, я всегда знала, что ты склонен заниматься странностями... и смех ее исчез. фигура растворилась прямо в кресле, стала дымом и взвивась к потолку, вовсе исчезнув через секунду. запись кончилась. или я ее потом обрезал, уже и не помню. думаю, мне с каждым разом все больнее будет слушать запись дальше, вот и позаботился заранее, чтобы меньше страданий было. а потом, может, и удалю, диктофон этот паршивый разобью, кому это теперь нужно, сейчас люди пользуются телефонами и другими звукозаписывающими устройствами, а я украл с чердака семейного эту рухлядь, напоминающую мне детство, и был доволен собой, так что же теперь? выбросить из головы ее слишком больно, но я зависим от этих частичек, напоминающих о ней. был ли я прав, когда оставлял эту запись? на что надежда была? я медленно встаю с кресла, которое вот-вот развалится от любой нагрузки, и на мои брюки уже прицепилась многогодичная пыль, которую приходится стряхивать уже с раздражением. да меня тут, честно, всё раздражает. не любил я эти вычурные обои, эту мебель древнюю, которую нам подарили ее родители, эту специфичную люстру с секонд-хенда, этот паршивый камин, требующий слишком много внимания, чтобы неосторожно не поджечь дом... но, честно, я любил это все в тот момент, когда здесь была она.