Забудь мой номер

      …Шелковые портьеры высоких арочных окон дворца приоткрыты, и видно, как за тонкими стеклами парит пушистый снег. Не так, как дома, реденькими прозрачными крапинками, — огромными белоснежными хлопьями, настоящая метель!       «Вот таким и должен быть настоящий Рождественский снегопад!» — с восхищением думает Америка, откинувшись в блаженстве на перинах из нежнейшего лебяжьего пуха, почти утопая в этом теплом море.       Его рука блуждает по блестящей ткани, не сразу ощущая, что под пальцами теперь не гладь простыней, а нежная кожа белой стройной ножки, такая же мягкая, как окружающее их облако шелка.       Россия улыбается томительно и сладко, плотнее запахнувшись в соболиный цельнокройный плед. Он чуть приподнимает голову, рассматривая своего юного возлюбленного, как будто снисходительно любуясь его молодостью и страстностью. Драгоценные холодные глаза из-под русской шапки из пушистого белого песца с золоченым имперским орлом на кокарде, сияют лучистыми морозными бликами, как лед на солнце.       Джеймс приподнимается и осторожно спускает с плеча прекрасного любовника меха, и застывает от восторга.       — Ты прекраснее, чем божество в Эдеме… — с трепетным придыханием говорит американец и снова поднимает руку, чтобы стянуть с растрепанных серебряных волос шапку, которую Руслан так и не снял, вернувшись с открытого балкона, где курил через изящный тонкий мундштук папиросу. Смит вдыхает эту смесь табака и мороза и снова захлебывается восторгом.       Руслан хмыкает с хитринкой и грациозно встает с императорского ложа, мягкий соболь шлейфом вьется за ним, а Америка чуть недоволен, что мех мешает любоваться обнаженной красотой великой Северной империи.       Он тоже встает, как и был, весь растрепанный, в одних военных брюках со спущенными подтяжками, и плетется в глубину комнаты за Орловым, как на поводке, не смея и на секунду расстаться с божеством своим.       Руслан останавливается перед большой настенной картой, берет в руку перо и белым пушистым кончиком проводит, играя, по лицу Джеймса, поймавшего его в крепкие объятия и склонившего покорно голову, и целующему трепетно его плечо.       — Ты знаешь, Смит, — откидываясь в блаженстве ласк на плечо любовника и прижимаясь чуть ближе к его телу, говорит томно и мягко русский, с едва заметным коротким стоном, что вызвали пальцы американца, скользнувшие под мех и нежно погладившие кожу, — А я все же решился…       Россия вдруг отстранился от ласк, обмакнул перо в чернила и на самой своей дальней территории, той что за Беринговым проливом, написал витиеватым почерком с завитушками:       «America»       А потом снова захлопнул свое богатое импровизированное одеяние и позвал:       — Аляска!       В дверях появилась девочка лет шести на вид, похожая на Руслана, как капля воды, с такими же длинными переливающимися волосами и нежными голубыми льдинками-глазами.       — Подойди ко мне, дочка, — величаво сказал Россия с легкой улыбкой.       — Это Джеймс, мой любимый. Ты будешь жить с ним, там… тебе будет с ним хорошо, дорогая.       Тут резные двери снова распахнулись с грохотом, и в покои ворвался радостно виляющий хвостом пес-маламут. Он со своей счастливой собачьей улыбкой и виляя хвостом, в два прыжка оказался возле Джеймса, прыгнул на него, такой огромный, что завалил передние лапы американцу на плечи. Джеймс радостно трепал пса за меховую холку одной рукой, второй обнимал Руслана с дочерью, и чувствовал себя в абсолюте счастия…       …Тревожные новости, еще тревожнее слухи. А может и наоборот?!       Смит половину дня не отходил от телефонного аппарата безуспешно пытаясь дозвониться до Орлова. Он без устали крутил диск аппарата сотню раз подряд.       Когда в телефонной трубке лишь снова отзвенели одни гудки, Америка со злостью бросил ее на рожки, заставив металлические звонкие тарелочки болезненно взвизгнуть.       Джеймс впечатал кулак в стену. Боль в разбитых до крови костяшках отрезвила отчаянную голову. Пелена бешенства и страха спала с глаз.       — Его нет в Петербурге!       Американец обзвонил еще несколько знакомых номеров. Никаких подробностей и деталей выяснить не удалось. Англия и Франция также находились в смятении из-за крушения русского самодержавия.       «И в судорожных раздумьях, каким бы образом это можно использовать в своих целях. Шакалы!» — скалился Смит.       Но он все же узнал главное для себя. Советская власть перенесла столицу в Москву. Джеймс трижды ошибался и попадал «не туда», но все же вспомнил московские цифры.       Он с замирание сердца вслушивался в длинные гудки и уже вновь успел отчаяться. Но на последнем вдруг послышалось шуршание и строго-мелодичное: «Алло».       — Любимый! Как ты? До меня доходят ужасные вещи! Что красные победили! Руслан, ангел мой, как мне помочь тебе?!       — Забудь мой номер, — хрустально льдисто и нежно прозвучало на другом конце провода. Слова острые, как лезвие, вспарывающие вены, сказаны с тем самым придыханием, которое будоражило столетиями Америку, побуждая неосознанно и с трогательными слезами прижимать к себе сильнее утомленного под утро близостью очаровательного и такого родного русского…       В трубке пищали короткие гудки.       «Забудь мой номер… мой номер… забудь… забудь…» — кровоточило сердце эхом слов любимой империи. Словно сквозь пространство он видел прекрасную тоненькую фигурку в строгом военном плаще, под портупеей и в кожаных перчатках, светлые льющиеся прядки выпали из-под фуражки с красной звездой на кокарде. А глаза горят все также, что не разберешь — то ли кротко, и доверчиво, то ли вместе с тем, с той особенной таинственной славянской хитринкой. Руслан прекрасен все время, круглосуточно, в мехах на шелках, в рабочей робе на стройке и в советском мундире на фоне кровавого знамени с золоченым серпом и молотом…       Растерянность и боль разлуки сменила, глупая надежда на «возможно», когда их отношения чуть потеплели от безвозмездной помощи американца для борьбы с фашистами, надежда, которая теперь рухнула, оставив после себя только черный и смолистый след лютой ревности и ненависти, когда Джеймс понял, кто ночами прижимает к сердцу благословенную державу. Прусак, за века испивший столько русской крови, что можно легко в ней утопиться, Пруссия, а ныне ГДР, восточная Германия, Юрген фон Штауффенберг. Его имя заместо имени «Джей» страстно стонет теперь в экстазе Россия.       Пламя догорело.       Холодно… будто бы промозглый ветер обнял жестокими острыми крыльями весь земной шар. Иней покрывал игольчатой пеленой всю оболочку сердца Смита, его ядерные ракеты, направленные на Москву, на окнах Белого дома расцветали в середине лета кисти морозных узоров. Замерзают льдом и окошки высотки в Москве. Иней покрывает ракеты на жаркой Кубе, готовые по уже запрограммированному полетному заданию к старту на Вашингтон в любую секунду.       Джеймс отвлекся от тяжелых дум, подошел к окну, коснулся осторожно замерзшего стекла, ощущая как тают морозные звездочки от его прикосновения, прикрыл глаза, желая сейчас же прикоснуться к холодной коже его рук, лица и волосам. Руслан остался для него любимой Империей. Любимой Империей Зла. Пальцы машинально чертили по стеклу.       В обгоревшем от заката окне светилось алое выплавленное его рукою среди мороза слово: «War».       Холодная ненависть нарастает. Мороз плетет свои узоры. Из-за чего вспыхнул новый скандал никто уже не помнил. Они уже час орали на друг друга, не слушая ни слова, ни доводы оппонента. Джеймс в безумстве сверкал по-звериному глазами и стучал кулаком в полировку кремлевского стола. Голос Руслана все набирал децибелы, грозясь перейти на ультразвук.       Нервы не выдерживают. Он подлетает свирепо к проклятому гордому России и от души, со всеми накопившимися за тяжелых полвека чувствами бьет пощечиной по прекрасному и горделивому лицу.       Джеймс, осознавая запоздало ошибку, застывает, готовый к гарантированному — теперь точно! — ядерному удару за свою несдержанность и агрессивность.       А Руслан, вдруг зажмурился, закрыл лицо руками. Америка смотрел на него, и против его воли все чувства вскипели в крови с новой силой. Он все на свете мог стерпеть, но видеть слезы любимого, пусть и ненавидимого всем сердцем, было выше его сил. Джеймс подошел крепко обнял его сцеловывая слезы, снимая с него фуражку с красной звездой, снимая с него китель.       — Не плачь, любовь моя. Вместе миром овладеем. Ты мне поклонись и получишь любые богатства…       Америка тогда свято верил в собственные слова и признания. И той ночью в огне старой, но не растерявшей ни одной искры, страсти все было решено. Рубиновая звезда слетела с небосклона, упала и разбилась на мелкие кровавые осколки по брусчатке Красной площади. Над Кремлем спустили алое знамя, вместо него взвился триколор.       «Он сладкий яд и горький мед. Он божество и сущий демон».       Джеймс наклоняется, но целовать не спешит. Обводит пальцами по нежным белым губам, проникая пальцами ему в рот, проводя по мягкому языку. Он смотрит на него без отрыва, и такого взгляда у Руслана Джеймс не видел никогда за все минувшие эпохи. Россия глядит обреченно, умоляюще сдвинув брови, его длинные ресницы, темные и пушисто-выгоревшие на кончиках, словно покрытые инеем, дрожат, а глаза полны отчаяния.       — Поздно, умолять… поздно… милый, — приговаривает Джеймс, входя глубоко и резко в желанное тело.       Гегемон забирал себе свою лучшую добычу…       …но он слишком заигрался в бога…       …И помнил глаза Руслана, когда тот входил в зал Белого дома. Входил как прокаженный, порицаемый абсолютно всеми. Вчера его войска без боя заняли стратегический черноморский полуостров.       — Дрянь! Тварь! — сыпалось со всех сторон.       А Россия шел до золотого трона гегемона с гордо поднятой головой, в берцах и полевой военной форме, и все равно, несмотря ни на что, до слез и дрожи неземной и прекрасный. И холодный. Хуже — ледяной, как сама подвластная ему таинственная и суровая Арктика.       Он достиг цели, взглянул коротко на Польшу и Украину, примостившихся на коленях Америки. Глаза Руслана переливчато засверкали полярным сиянием, предвещающим катастрофу.       — Предатель! Изменник! — сказал он. Америка не выдержал его прямого колкого и разочарованного взгляда. И, защищаясь, пошел в нападение.       — А что ты хотел! Я король мира! Если ты, наивная ромашка, думал, что я буду только с тобой, то нет!       Руслан не стал дослушивать тираду, все для себя понял еще до этого госвизита в стан врага. Теперь он употреблял только этот термин. Россия развернулся и пошел прочь.       Америка такой вольности вынести не смог.       — Эй! Я тебя не отпускал!       Но русский гордо и чинно шел к двери. Джеймс быстро и неосторожно спихнул с колен наложников.       — Постой, Руслан у меня есть кое-что для тебя, раз уж ты зашел. Вот ознакомься, — злобно повелел гегемон.       В руки России легла толстая папка бумаг со списками санкций. Он прочитал первую страницу, пролистал еще несколько, да и кинул наотмашь единым жестом всю стопку вверх.       Листы разлетаются во все стороны, белые, парящие, подхваченнве сквозняком из окон, словно крупные хлопья за окном Зимнего дворца…       Америка чувствует всей душой дежавю, когда слышит сакраментальную фразу из уст России:       — Забудь мой номер!       Россия разворачивается и резко удаляется.       Смит в оцепенении наблюдает, как он бежит по полукруглой лестнице, отстукивая черными берцами по ступеням. А когда русский пропадает из виду, Америка подбегает к окну, смотрит вниз и видит, как перед крыльцом черный мотоциклист передает Руслану шлем.       Раскосые чёрные глаза сквозь визор на миг смотрят вверх и встречаются с американскими.       Джеймс знает кто это.       …Супротив гордыне, разрывая в клочья собственное всевластие, Америка звонит на смартфон Руслана весь вечер и всю ночь, но тот не берет трубку.       Его телефон стоит на беззвучном режиме, лежит на мятой простыне рядом с его рукой, по которой скользит сильная рука Китая, переплетая смуглые пальцы с тонкими белоснежными. Россия выгибается в экстазе навстречу Вэю, хватается за простынь, его телефон падает на пол и отключается…       Америка снова видит все это как наяву, как видение. Он медленно оседает на пол и отключает сто первый исходящий звонок, тяжело опускает голову на руки.       «Я рад бы забыть твой номер, Россия, и то, как ты до одури пахнешь ромашками, которые я так люблю. Я рад бы забыть, да не забудется».