Пять стадий принятия неизбежного.

”Очередное квартальное собрание, в принципе, имело все шансы быть таким же, как и прошлые. Обсуждение планов на полугодие, дальнейшие перспективы, распределение бюджета, чтобы каждому по рублю хватило. Как раз сейчас Екатеринбург отбивал свои копеечки, рассказывая куда он их собирался тратить. И Миша, честное слово, старался вникать с суть и слушать, что не особо-то получалось. Это не очень страшно, можно потом и самому прочитать про это всё в отчёте. Но волновало то, что такое задумчивое состояние возникало у него всё чаще и чаще, будто он пьян, будто его разум на время отключался и сам собой управлял уже совсем не он. Знакомое состояние, но Москва уже не помнит, откуда. Вывела из транса его подозрительная тишина. Подняв глаза он обнаружил, что на него смотрят несколько пар глаз, в явном ожидании. Тяжело вздохнув он обреченно помассировал виски, прежде чем начать говорить.       – Хорошо, Константин Петрович, я вас услышал, – пробурчал Михаил и взглянул на сидящего по правую руку Александра. – Александр Петрович, ваш выход, я слушаю.              В серых глазах промелькнула тревога. Это Миша не знает, откуда это состояние. А Саша, в отличие от него, прекрасно помнит и состояние, и последствия.              – Нужны деньги на реставрацию дамбы. Только закончились весенние потопы, я не думаю, что осенью без ремонта она…              – Понял, – даже как-то раздраженно перебил его Миша. – Останьтесь сейчас, обсудим все детали. Остальные свободны.              Все медленно начали расходиться, оставляя двух столиц наедине. Когда последний присутствующий вышел, Михаил Юрьевич наконец перевёл внимание на своего благоверного.              – Миша, я.. – начал было Питер, но его снова и очень нагло перебили.              – Довольно, – холодно отрезал Московский, очень неуютно сверля Александра взглядом. – Ты что, думаешь, что мы как США деньги себе печатаем? А? Ты в курсе вообще, какая у нас в стране ситуация? То построить, то улучшить. Ты солдат будешь самостоятельно, со своего кармана вооружать? Как не придешь на собрание, так тебе то дамбу ремонтировать, то дом очередного купца реставрировать. Дамба твоя стоит ещё как новенькая, никуда не делась за все годы. И ещё простоит лет десять. Зачем её ремонтировать каждый раз, объясни?              – Миш, я понимаю.. Но у предчувствие очень нехорошее..              – А у тебя каждый раз предчувствие! Не может вся страна твои бздики спонсировать, понимаешь?? Не может! Дамба по русским, по нашим методам построена. Ты сомневаешься в дееспособности нашей инженерии?!              Саша, если честно, успел оскорбиться десять раз. Когда такое было, чтобы так нагло пренебрегали его просьбами? Ах да. Такое уже было. Питер тяжко вздохнул и положил ладонь на плечо Мише. Поругаться они и в воскресенье успеют, а сейчас следующие пару дней нужно, по крайней мере для собственного комфорта, попытаться ну, хотя бы, не загрызть Москву раньше времени.              – Хорошо, – вздохнул Александр, слабо погладив супруга по плечу. – И нечего из-за этого так взрываться. Ты когда домой планируешь?              Московский вздохнул с Романовым синхронно, переводя взгляд на часы, будто там кто-то заботливо написал, когда именно столица может дать себе моральное право отложить все те бумажки что, естественно, приведут страну к счастливому будущему, и, вернувшись мыслями в счастливое-но-недостаточно настоящее, уехать домой.              – Без понятия. Постараюсь до десяти вернуться.              – Ясно. Ты уж постарайся, – больше даже в обиде за все предшествующие слова проговорил Саша и, наконец, покинул кабинет, напоследок кинув что-то вроде “До свидания, Михаил Юрьевич.”              

Михаил Юрьевич, к слову, к десяти тогда так и не успел вернуться.“

      

      

•

      

      С того разговора прошло несколько месяцев. Миша даже успел забыть его, хотя, он не то чтобы и вспоминал его уже на следующей день.              Состояние только ухудшалось. Были такие моменты, когда он что-то делал, а через несколько минут понимал, что совсем этого делать не хотел, говорил то, о чем и не думал никогда даже и всегда находился, похоже, в бреду, по большей части будто наблюдая за собой со стороны, чем сам управляя собой. Ещё порой забывались не то чтобы мелкие моменты, забывались целые дни. Причем такое состояние уже наступало не только в Москве, но и у Саши в Питере.              – Да к черту это все.. Саша был прав, это точно от усталости.. – Миша перевел взгляд на часы.              А на часах было ровно шесть часов. Московский плюнул и начал собирать вещи. Нужно к Саше, точно нужно к саше – эти слова он прокручивал в голове как мантру. Ему надо взять недельный отпуск. Нужно отдохнуть. Благо, сейчас был один из тех редких моментов, когда разум Миши не был затуманен, и, поскольку он сам не мог оценить когда состояние от “бля спать хочется” перерастет в “ха-ха, го гимн России врубать в шесть утра по системе оповещения по всей стране, круто же”, поэтому он быстро собрался и также быстро рванул на машине до Питера потому, что все рейсы на самолете, почему-то отсутствовали. Его это, видимо, ни капли не смутило, ведь можно и по платной дороге проехать всего, между прочим, за 5-6 часов.              Вся дорога до Петербурга забылась. Миша не помнил ничего до определенного момента: когда за 50 километров до места назначения появились огромные лужи. Сначала это не особо волновало: дожди были довольно часто в Северной Столице, это не было удивительно. Было удивительно то, что одна лужа длилась уже как километр.              Ладно лужа, это ничего. Но потом пошла разбитая в хлам дорога, хотя вроде и недавно строили. Да и дома все мокрые с выбитыми стеклами. Следом пошли дырявые крыши, а после и обломки. Всё начинало сильно напрягать, так что Миша прибавил газу.              На центр было страшно смотреть. Почти совсем ничего не осталось, лишь первые этажи зданий и плавающие куски бетона. Миша стоял по колено в воде у самого дома Саши.                     

Первая стадия принятия неизбежного: отрицание.

                    Он попытался успокоить себя, что на самом деле не туда приехал, однако, плавающие под ногами вещи из их дома доказывали обратное.              “– Саш, я не пойму, зачем тебе весь этот рассыпающийся хлам? У тебя места дома много? – фыркнул Миша, рассматривая какую-то шкатулку с замочков„              Сейчас же Московский, подняв ту же самую шкатулку, что так принизил до метки “хлам” три недели назад, пытался вытереть её насухо. Единственное, что крутилось в его голове, это выражение лица Романова, когда тот узнает, что шкатулка в воде разбухла, лак потрескался, вследствие чего краска уродливо облезла, а внутри так вообще завелась плесень, которая мерзко пахнет и может разнестись на остальные вещи. Саша обязательно страдальчески сведет брови к переносице, изгибая их так, что самому взгрустнется. Обязательно подожмет губы, оценивая нанесенный ущерб и поняв, что реставрации больше ничего не подлежит, тихо, но очень тяжело вздохнет. Он всегда так делает, когда сильно расстраивается. А особенно из-за вещей, ради которых дрался с бабками в антикварном магазине. А тут прям Миша молодец, вытер и заботливо положил в багажник. Саша будет точно рад, когда увидит.              Все эти мысли на повторе крутились в Мишиной голове, пока он в каком-то бреду собирал все вещи. Вдруг он резко остановился и огляделся вокруг. Всё в руинах.. И в воде. Нет, он точно спит, быть этого не может. Это же просто сон, сейчас он проснется, как всегда очень рано, Саша будет как всегда из-за этого очень смешно и сонно гундеть, ведь не хочет так рано подрываться, не хочет, чтобы миша подрывался. Потом Миша всё это забудет и всё будет как всегда. Для пробуждения Московский ударил себя пару раз по щекам. Как-то подозрительно больно и слишком уж реально. Он застыл в недопонимании.              Нужно просто позвонить Саше и он объяснит, в чем дело. Миша стал судорожно набирать номер. Вот и пошли гудки.. А вместе с ними, совсем-совсем близко, заиграл очень знакомый рингтон. Москва даже разозлился, оборачиваясь на чудом выживший гаджет. И кто в такой ответственный момент теряет телефон? Романов никогда ничего не терял, а тут вдруг решил начать?              

И тут к Мише пришло понимание.

      

Саша не терял телефон.

             Московский агрессивно закачал головой, не принимая это. Это же невозможно, Саша не мог бросить Мишу одного, это же совсем нечестно!              Москва упал на колени перед остатками такого родного и знакомого здания. Их бывшего дома. Несмотря на то, что проживал он большую часть времени в столице, жил именно тут. А сейчас и жить, получается, негде.              Точно. Обломки. Саша точно жив, его просто придавило и он не мог вылезти. Поднявшись на ноги Миша стал пытаться хоть как-то, да разгрести завалы. Он резался о острые сколы, стирал ладони о шершавую поверхность, давил пальцы этими кусками бетона. Но Московский даже не чувствовал этого, тщетно стараясь разобрать крупные куски и надрываясь над тем, что ещё было ему подвластно. С каждым новым камнем он начинал задыхаться от паники и накатывающей истерики. Саша точно жив, Миша не готов ни понимать, ни принимать факт его смерти. Он точно жив. Точно…              Мужчина опустился на колени, почти по грудь в воде, начиная безудержно рыдать. Он даже не помнит, когда в последний раз настолько сильно плакал. Да, случаи бывали, но это происходило почти безэмоционально и бесшумно. А тут так громко и горько, то что в душе сам себе удивлялся. Но удивительного, в принципе, ничего и не было.       

Саша, всё-таки, не жив.

      

      

      

Вторая стадия принятия неизбежного: гнев.

      

      

      Миша злился. И плакал. Чередовал злость и слезы: то плакал из-за того, что злился, то злился из-за того, что плакал. Эти два состояния сменялись стабильно раз в 15 минут, прерываясь на работу. Работу, увы, никто отменить не захотел. Наоборот, подкинули еще больше. А сейчас должно быть как раз совещание, где зато наконец и объяснят, почему всё-таки случилось уничтожение целого города.              – Дело в том, – начал какой-то явно умный дядька: об этом свидетельствовали большое пузо, лысина и очки. – Что дамба не была отремонтирована вовремя. Произошла авария, плотину прорвало. Из-за резкого повышения уровня воды в Неве начали быстро размываться берега. Мало того, что сам поток воды нанес городу немалый ущерб, так ещё и из-за смены ландшафта Лахта-центр, что и так стояла в очень рискованном месте, просто упала в воду, что привело к цунами. Огромная волна обрушилась на город, полностью его уничтожив, – очень монотонно проговорил этот умный дядька.              Он даже выбесил Мишу своим безразличием. Ну как можно такие вещи настолько безэмоционально рассказывать??              – Я прошу прощения, – раздраженно процедил Михаил. – А с какого хрена дамба не была отремонтирована вовремя? Вы там ахерели все?! Всё в карман прибрали, так?! А на что вы…!              – Михаил Юрьевич, – перебил его тот же самый мужчина. – Насколько я помню, то вы сами отказали давать Александру Петровичу деньги на ремонт сооружения. Ну, это если исходить из его отчета. Тут уже задуматься надо, кто из нас всё в карман прибрал.              – За языком своим следите и не перебивайте меня! Совсем оборзели, управы на вас нет! Я Александру Петровичу в таких вещах никогда не отказывал!              – Михаил Юрьевич. Вы бы сначала реветь перестали, а потом уже продолжили свою речь, – даже с насмешкой парировал Мишин, уже как минуту оппонент.              Московский оторопел и судорожно нащупал щеки. И правда, слезы. Он уже злился не только на всех подряд, но и на себя, за то, что позволил себе такое прилюдно, и на сашу, за то, что тот так подло поступил и бросил Мишу одного. А тем более он злился на то, что совсем не помнит, как отказывал ремонту дамбы. Он же всегда всё ради саши, так что же сейчас..              Оставшийся день прошёл для Миши незаметно. Уже дома он, проходя около зеркала, заметил очень странную деталь в его внешности. На глазах, вокруг радужки, был довольно толстый красный контур.              Его сердце пропустило удар. Так вот почему он не всегда контролирует свои действия. Так вот почему он забывает целые дни. Так вот почему так опрометчиво запретил тратиться на дамбу. Внезапно пришло осознание.       

      

Московский променял своего Сашеньку на военные расходы.

      

Миша опять разрыдался.

      

      

      

Третья стадия принятия неизбежного: торг

      

      Слезами горю не поможешь – по крайней мере, так, в конце концов, решил для себя Миша.              Можно же снова отстроить город и всё будет просто замечательно. Саша к нему снова вернётся и всё будет хорошо. Да, конечно, например Рязань после воскрешения была полной противоположностью старому воплощению, но это же не значит, что с Сашей будет тоже самое, верно? Рязань перестраивали ведь не на том же месте, а Петербург можно восстановить из руин, да и дело с концом. Саша вернётся абсолютно таким же, Миша уверен. А если без памяти, то Московский без проблем всё тому напомнит, и всё опять будет хорошо.              Как раз сегодня должны были представлять планы по восстановлению, и Миша уже выступил со своим предложением, и его примут, и Саша в скором времени вернётся будто и не уходил.              – Замечательно, Михаил Юрьевич.. – начал речь какой-то депутат из отрасли финансов. – Замечательно. Только позвольте узнать, на какие гроши вы собрались восстанавливать целый город миллионник? И так с затоплением Петербурга мы потеряли вторую столицу, порт и кучу денег. А вы хотите восстанавливать то, что строили на протяжении трёх веков. Так совсем не пойдет. Разумеется, восстановить город мы обязаны. Но не сейчас. В стране есть вещи и поважнее. Я надеюсь на ваше понимание, Михаил.              Миша замер. Это совершенно не то, что он запланировал. Но действительно, расходы и так слишком большие. Нет средств на восстановление.              – Да. Вы правы, – обреченно вздохнул Московский. Всё-таки он добьется восстановления, сколько бы средств не понадобилось, конкретно эта цель всё оправдает.              Но проходят месяца, а деньги всё не появляются. Миша даже устал что-то требовать. Он устал от всего.              

Либо же Миша опять променял Сашу на государство.

      

             

Четвертая стадия принятия неизбежного: депрессия

      

      

      Плакал Москва где-то неделю после трагедии. Ему даже было это чудно: он за последние лет четыреста так долго никогда не ревел (он не то чтобы вообще ревел). Хотя, за последние лет четыреста у него и не было настолько серьезных потерь.              Сейчас же Московский впал в абсолютную апатию ко всему. Он безэмоционально делал свою работу, безэмоционально возвращался домой, чтобы всё так же безэмоционально лечь в кровать и всю ночь либо смотреть в потолок, либо лежать с закрытыми глазами. Спать не получалось совсем, а про свою ежедневную рутину, вроде личной гигиены или приемов пищи очень часто забывал. Он стал абсолютно холоден ко всему, что происходит вокруг, и можно было сказать, что спился. Алкоголем он пытался хотя бы вывести себя на любые эмоции. Раньше ему казалось ужасным состояние бесконечной злобы и слез. Сейчас Миша понимает, что лучше было так, чем то, что сейчас. Жаль лишь одно: на Москву алкоголь не действует.              Без Саши казалось бессмысленно абсолютно всё. Зачем стараться уходить с работы раньше, если никто такого больше не одобрит? Зачем делать перерывы, если никто не закажет заботливо доставку еды в офис? Зачем ложиться спать, если никто не будет со слабой, но так по-искренне счастливой улыбкой гладить потускневшие синяки под глазами?              Миша даже не видел смысла в своем существовании без Саши. Это было слишком тяжело. Да, он сильный, но Романов был его единственным спасением, отдушиной. До него было очень плохо, а сейчас ещё хуже. И Московский не хочет продолжать погружаться в этот омут, он бы очень хотел последовать за Сашей. Миша бы пошел на самоубийство, если бы не был бессмертным.              Поскольку он ни с кем не контактировал, Камалия – его, теперь, единственный близкий человек, очень забеспокоилась. Сама приехала, сама кое-как вытащила Мишу с работы и повела в какой-то ресторан.              Там же, за разговором, Миша и вывалил на нее и все переживания, и все мысли, в том числе и желание умереть. Он даже не знал, что именно на него всё-таки нашло. И каково же было его удивление, когда он, впервые подняв взгляд на собеседницу, сначала встретился с полными слез черными глазами, а после и с хлесткой пощечиной. Она, будто, сразу привела его в чувства после того депрессивного состояния, длиной в несколько месяцев.              – Ты нормальный вообще, Миша?! Какие мысли о самовыпиле, с тобой всё в порядке?! Да, Саши с тобой больше нет, да, тебе тяжело без него, но это не повод говорить такую хуйню! Ты подумай, как бы он к этому отнесся, а?! Говоришь, что хочешь к нему, не хочешь жить, а он, увидев тебя там, после такой позорной смерти, будет не разочарован в тебе?! – как на одном дыхании прокричала Камалия, абсолютно забыв про правила поведения в ресторане, прерываясь лишь на судорожные всхлипы.              На Мишу эта речь воспроизвела очень большое впечатление. Даже, пожалуй, слишком, ведь и его глаза тоже, наконец, вновь налились слезами.              Увы, из ресторана их выгнали через минуту, поэтому они перебрались к Мише, где и всю ночь обсуждали, плакали, снова обсуждали и снова плакали, засыпая лишь под утро.                     

Пятая стадия принятия неизбежного: смирение.

      

             Миша впервые за долгое время спокойно спал. Во сне он стоял перед Сашей. Прямо таким, как в их последнюю встречу. Перед абсолютно живым. Московский шокировано глядел на него. Да, это сон, он наверняка знает, что это сон. Но какой же, всё-таки прекрасный.              – Ты ведь, наконец, отпустил, правда? – проговорил размеренным, спокойным и обволакивающим тоном Саша. Так, как он это делал всегда              – Нет, – закачал головой Миша. Голос у него задрожал. Обмякла что-то столица в последнее время. – Я никогда тебя не отпущу. Но, думаю, что я смирился..              Романов улыбнулся и слабо кивнул, приглашая в объятия. И Миша тут же сорвался, пытаясь хоть на миг прикоснуться. Хоть чуть услышать Сашин запах.              – Мы обязательно будем вместе. Но не сейчас, – напоследок проговорил Петербург, прежде чем Московский пробудился.              В реальности было похуже. Нет ни Саши, ни чего-либо связанного с Сашей. Но Мише стало полегче. Скорее всего, он и вправду, смирился. Да и Камалия права: Романов бы такое состояние точно не одобрил. Нужно, всё-таки дальше как-то жить.              Потом же оказалось, что на самом вещей, что напоминали о Саше, очень много. Миша, сохранивший большее количество вещей из квартиры, кое-как пристроил их у себя в квартире. Выглядело это очень нелепо. Увы, квартира выполненная в стиле похуизм не очень-то и сочетается с изысканным раритетом. Но, если честно, Московский и не очень-то придирчив. Зато на выходных создавался какой-никакой уют.              Театры тоже хранили немало атмосферы и воспоминаний, связанных с Сашей. Ходить на постановки Миша, честно, пытался. Но слушать эту тягомотину выше его сил, поэтому он лишь иногда брал билеты только чтобы пройтись по зданию театра, вспомнить теплые моменты и уйти. То же самое было и с музеями. Ему были неинтересны экскурсии и экспонаты. Его интересовала лишь сами воспоминания о Саше, о его увлечениях.              Жизнь вернулась в своё почти прежнее, но более напряженное и усталое русло. Мише было очень, очень тяжело. И грустно. Но он терпел и ждал.              

Ведь рано или поздно придет время, когда они оба окажутся вновь рядом