Feel

      Яна не знает, как здесь оказалась. Создается впечатление, что никто в этом зале не знает — они все здесь оказались просто так, по приколу, по прихоти. Кто-то сказал прийти — и вот они здесь. Всё кажется слишком неестественным — особенно эти улыбки, с которыми незнакомцы в масках смотрят на неё. Мать с отцом растворились в толпе, оставив её одну, но это даже лучше — они не увидят её слабости перед незнакомцами. Какой-то юноша явно старше её в серебряной маске с улыбкой протянул ей руку, приглашая на танец. Она не думала — думать это точно не про сегодняшний вечер. Don't need a lover You need an animal       — Чем займешься сегодня ночью? — Ненавязчивый шёпот, пока неизвестный мальчишка наклоняется непозволительно близко к её лицу. Яна осторожно отворачивается. Ей не нужен молодой человек. Тем более астр.       — А ты готов мне что-то предложить? — Смеётся, откидывая голову назад, чтобы оказаться дальше. Тёплые руки прижимают ближе, кружа в стремительном вальсе. Пары вокруг кидают на них вопросительные взгляды. Яна смотрит прямо в чужие глаза — голубые, с серебряным отливом, яркие. И не может найти там фальши. Всё вокруг — фальшивое, но только не эти глаза. Всё вокруг — лишь игра, но в этих глазах отражается реальность.       — Только если сама заинтересуешься в этом, — в глазах проскальзывает любопытство, и юноша ненавязчиво поправляет прядь тёмных волос, вылившийся из её высокой прически. У него самого волосы больше на всполохи огня похожи, чем на что-то реальное. — Тебе ведь не нужны отношения. Мне тоже.       — Секс без обязательств? — Прищуривается Яна, на секунду перехватывая инициативу, но сразу отдавая её мальчишке обратно. Она ненавидела нескромные предложения и наглость, но в глазах астра напротив ясно видела, что это не игра, просто таков его стиль, такова его жизни. — Тебе нужно животное? Прости, не интересует.       — Секс всего лишь приятное дополнение, — смеется мальчишка, легко сжимая ее талию. Кажется, он прекрасно чувствует каждую её эмоцию, но ему просто по приколу — он живет эту жизнь и, кажется, если она откажет — для него этот отказ значения иметь не будет. — Я предлагаю тебе одно свидание. Для начала. Somebody to take you home tonight       Девушка кидает быстрое «Я подумаю» и отстраняется, вырываясь из бесконечного вальса. Забирает с чужого подноса бокал с шампанским и поправляет маску, скрывающую глаза. Щеки раскраснелись, в зале жарко. Хочется выйти подышать, но пока нельзя — ещё не все видели, что она появилась на сегодняшнем вечере, а нужно, чтобы видели абсолютно все. Чужое предложение набатом пульсирует в голове, в то время как беспокойные пальцы всё крутят-крутят-крутят браслет на запястье. К чёрту.       — Подумала? — Он нахально улыбается, целуя её руку, но это его стиль. Этакий бунтарь, мальчик-катастрофа, гром среди ясного неба, глоток вина из бокала матери в семь лет, первый детский поцелуй на чердаке забытого дачного дома… Яна смеётся и отпивает немного шампанского. Кислый вкус обжигает горло, разливаясь теплом и расслабленностью по всему телу. Она не знает, что они туда добавили, но хочется ещё. Смотрит в чужие глаза и смело кивает, да, конечно, чёрт возьми, она пойдет на свидание. Да даже если никогда до этого не ходила. Да даже если это чушь и блажь — они знакомы от силы пять минут, а она даже имени его не спросила. И выглядит он по-дурацки — в этом своем дорогущем черном костюме, абсолютно ему не подходящем. Такому как он — старые поношенные толстовки и выцветшие конверсы. Да она и сама не лучше — цена конкретно этого платья до сих пор снится в кошмарах, да и старый хлопковый сарафан на худых плечах смотрится много лучше этого струящегося шелка. Они оба оказались здесь случайно — случайная встреча, случайный танец. Вся их жизнь — одна сплошная случайность за случайностью, череда бессмысленных совпадений. Blue jeans and leather — Never looked that hot before       Они встречаются. Много-много раз, во всевозможных местах. Кажется, уже весь город знает, каждый их запомнил — мальчик-вселенная с нелепыми рыжими кудрями и девочка-стерва с холодными глазами. И только взрослые все ещё не просекли их фишку, не поняли этот стиль — смешение уличного гранжа с официальной классикой, такой нелепой и карикатурной, что в их глазах сразу превращается в насмешку. А им понимать и не надо, им не надо видеть. Яне нельзя видеться с Веней. Им с самого начала встречаться было нельзя, но всё пошло с самого начала, с развязанных на крыше масок и пятен поцелуев на открытой шее.       Дальше — больше. Фисташки, они оба не хотят сюда приходить — не хотели — но так нужно. Всегда ведь ходили, соревнуясь и незаметно пролетая друг над другом в ничтожных сантиметрах, ни разу не встретившись. Сейчас — сейчас по-другому. Осторожный ласкающийся (обожающий каждую деталь) взгляд, синие джинсы (последняя мода — Яна подписана на Vogue) и потрёпанная временем футболка с AC/DC. Не её футболка, но кто будет вдаваться в подробности? На шее — кожаный ошейник. Совсем не её стиль, но он подходит к золотым серьгам-кольцам и лифчику, поэтому Яна ни за что его не снимет. Даже если образ без оверсайз-футболки увидит только один человек.       — Три. Два. Начали, — все разбегаются по разным сторонам. Яна хочет убежать — сегодня она летать не хотела, но пробежаться по крыше планировала — но ощущает цепкие руки, хватающие её за запястье. Веня прижимает её к ближайшей стене, спускаясь мягкими поцелуями по линии подбородка к чокеру и шепча какие-то свои слащавые словечки. Яна даже не слушает. Ей достаточно ощущения чужого языка на шее и крепких рук, держащих её запястья над головой.       — Тебе не кажется, что одно свидание давным-давно прошло? — Смеется Яна, прижимаясь ближе. Их могут увидеть, не просто могут, их точно все видят, но кто что скажет? Разве что Алекс бросит очередную неудачную шутку ей вслед на следующем маскараде, но смысл?       — Я предпочитаю думать, что оно всё ещё продолжается, — и Веня снова улыбается ей этой своей улыбкой — наглой, широкой, как у Чеширского кота. Он хитрит, лукавит, недоговаривает, но это его стиль. Его замысел, его спич, его послание всем тем, кто пытался их остановить, кто пытался остановить его. — Хотя, может, мне стоит пригласить тебя на второе, если на первом ко мне домой ты не пойдёшь?       Она отвешивает ему шутливую пощечину и тянется за поцелуем. Хмурит брови, чувствуя на языке привкус сигаретного дыма и намеренно сильно оттягивает рыжие пряди волос. В ответ на возмущенный взгляд лишь хмурится, ясно давая понять, что ей не нравится. Если Яна против — он бросит. Он вообще всё бросить готов только бы увидеть её улыбку, глаза, дотронуться до бледной кисти и сжать, провести языком по солоноватой коже, слизывая чужие осуждающие взгляды и слова, брошенные специально, с одной только целью — задеть, обидеть, оскорбить.       — Возможно, я могу позволить себе пару часов в твоей постели, — она хитро прищуривается, легонько ударяя парня по ладони. — Давно не спала. Don’t you mind if I just stay goodbye?       Она лежит в чужой кровати, наслаждаясь ощущением мерного тёплого дыхания в затылок. Уснуть невозможно — за окном ярко светит луна, причудливым узором разливая свет по всей комнате, а за талию обнимает чужая рука, прижимая ближе к себе. Он в пижамных штанах, она — в растянутой футболке и нижнем белье, но всё равно ощущает горячую кожу. На стуле лежат синие джинсы, на столе кожаный чокер. Вообще-то ей нужно идти — родители наверняка её хватятся, даже после сообщения о том, что она останется на ночь у подруги. Без уточнения у кого, а у Вени вроде сестра есть младшая, так что не то, чтобы это было полностью ложью — разве что наполовину. Ей нужно идти. Завтра снова занятия, нужно выучить какую-то лекцию, а она даже файл не открывала. Нужно идти. Но чужие объятия ощущаются слишком правильно, чтобы встать или даже просто открыть глаза. Cocain is on the table Don’t care we rebel rebels       Очередная вечеринка золотой молодёжи — иронично, учитывая факт того, что золота здесь нет, как и других драгоценных металлов. Сегодня вечером вообще мало, что есть — один лишь бесконечный неон, обхватывающий тонкие запястья и шеи. Подростки — ребята самых разных возрастов от пятнадцати до двадцати пяти — бесконечной цветастой толпой толкутся в небольшом помещении, то и дело натыкаясь друг на друга. Взгляды поплывшие, во взглядах нет смысла — один лишь бесконечный алкоголь и темнота, конечно, как же без неё. Сегодня нет ярких золотисто-серебряных искорок, сегодня одни лишь расширенные зрачки и заплетающийся язык. Приключение это длится недолго и вряд ли хоть кто-то после вспомнит имя «лучшего друга» на эту ночь. У одной Яны глаза ясные, карие, кофейные, хотя взгляд и плывёт. Она ни одной капли алкоголя в рот не взяла, только губы сладкие-сладкие от приторного вкуса какого-то странного коктейля — такого же неоново-розового, как все вокруг. Только это не спасает — все равно она чувствует кайф — обволакивающий со всех сторон дурман, отражающийся даже на тех, кто пришёл сюда просто отметиться, как она. Правда, у Яны была ещё одна цель — с голубыми глазами и яркими рыжими волосами. Она тает под его прикосновениями, подставляется и пытается придвинуться как можно ближе, впечататься в чужое тело, остаться ярким следом губном помады на припухших зацелованных губах и запахом дорогих духов на растянутой толстовке. Она давно заметила, что ее ведёт от чужого запаха — ещё сильнее, чем от рассыпанного на барной стойке кокаина, еще приятнее, чем от приторного коктейля, состоящего из такой химии, что невольно задумываешься, а не безопаснее ли взять подозрительную таблетку у неизвестного назойливого мальчишки лет тринадцати с огромными глазами — и зрачком в несколько раз больше радужки. Чужие руки прижимают к себе так крепко, что на секунду хочется вывернуться — только чтобы самой иметь возможность обнять.       Они редко встречаются на публике — считай никогда — для общества они один раз танцевали на одном из множества благотворительных балов, ведя себя до неприличия свободно. Так, как вести себя нельзя ни в коем случае, потому что свобода всегда была на подобных вечеринках под запретом — примерно наравне с искренней улыбкой и взглядом, не наполненным ясным высокомерием — взрослые, недружелюбные глаза провожали каждого, кто хотя бы на секунду нарушал даже одно негласное правило. Здесь же все совсем по-другому. Вместо кучки несносных снобов в одежде, стоящей больше маленькой квартиры в центре Петербурга, и стоящих меньше самой убитой коммуналки на окраине какого-нибудь села, каких по всей России раскидано бесчисленное множество, вокруг то и дело мелькали обычные дети, подростки, ещё не успевшие насладиться юношеским максимализмом и пытающихся попробовать все. Вместо известных брендов и длинных шёлковых платьев — потрепанная одежда из масмаркетов, растянутые футболки и короткие джинсовые шорты-юбки самых разнообразных цветов — чем ярче, тем лучше. И главное — им всем плевать на то, кто стоит перед ними. Сейчас они все равны, нет рассовой принадлежности, неправильных ориентаций и гребаного золота-серебра, один только неон и бесконечная свобода.       — Кажется, они просыпали кокаин на стол, — Веня наклоняется ближе, осторожно целуя девушку в висок, потому что таков его стиль. Он мягко прижимает ее ближе, наконец давая поцеловать приторные губы и грубо оттягивая тёмные пряди волос назад, наслаждаясь тихим полустоном-полувздохом, услышать который в этой несмолкаемой какофонии звуков мог только он.       — Плевать, — она отстраняется и смотрит прямо в глаза, наслаждаясь прозрачно-голубым штилем, спокойным морем без капли серебра или золота. Обычный взгляд голубых глаз был столь же непривычен, сколь и отсутствие холодного браслета на левой руке, при прикосновении к которому Яна почему- то постоянно чувствовала странную эйфорию и неизменное тепло. По ушам били громкие биты, раздражая нервную систему, кто-то рядом кричал, но им было плевать на всю кислотность токсичного окружения. Это их бунт. У кого-то бунт — безостановочное поглощение сладкого, у кого-то белый порошок под носом, а у них — мокрые поцелуи посреди раскачивающейся из стороны в сторону толпы и сладко-горький вкус постоянных встреч-расставаний с неизбежным осознанием последствий и ужаса возможности никогда больше не увидеться снова. I know what you want I know what you need Do you understand?       Веня знает, что каждый раз Яна придвигается ближе, потому что правда хочет. Хочет чувствовать его прикосновения, хочет обнимать его, хочет отдаться, хоть у неё никогда не получается отпустить себя полностью. Он знает, что ей нужно прекратить их встречи, что для неё это не приведёт ни к чему хорошему, но он не хочет, чтобы все закончилось. Им нужно прекратить так яростно прижиматься друг к другу, нужно закончить встречаться губами и переплетать руки, нужно прекратить это все как можно скорее. Потому что так нужно. Хотя и не хочется.       Но сейчас все слишком правильно — когда так жарко, когда вокруг под бессмысленные биты качается безликая толпа, а все вокруг пестрит от разнообразия алкоголя и наркотиков. Вечеринки золотой молодёжи обычно были именно такими — горячими, пылкими, бессмысленно запоминающимися и почему-то исчезающими из памяти через несколько дней. Когда голая кожа соприкасается и хочется к чертовой матери снять всю эту ткань, неприятно натирающую кожу и раздражающую нервы, да и просто обычные мысли, перепутавшиеся от чувств и эмоций. В самом начале они договорились, что о любви речь не пойдёт. Влюбляться — пожалуйста. Разглядывать пресс, мысленно проводя по крепким мышцам самыми кончиками пальцев, зарываться пальцами в рыжие кудри и иногда — мгновенно, мимолётно — с хитрой усмешкой вспоминать на семейным застольем, смеясь над бессмысленной болтовней множества тётушек, чьих имён ты даже не то, что не помнишь — просто не знаешь. Любить — ни в коем случае. Так, чтобы звонить посреди ночи не ради грязного разговора, но просто, чтобы узнать о чужом самочувствии, заботливо шепча в телефонную трубку избитое «скучаю», так, чтобы при встрече обнимать не чтобы согреться, но просто потому что это уже вошло в привычку, так, чтобы постоянно замечать родные привычки в чужих людях и невольно сравнивать незнакомцев с похожей внешностью, отмечая, что глаза не такие или улыбка слишком тусклая. I’m about to make you feel       Яна нарушила правило давным-давно, ещё когда вместо того, чтобы пойти домой после очередной жаркой летней ночи, осталась лежать на запачканной простыне в чужих объятиях, беспомощно кутаясь в тонкое одеяло и беззвучно плача от собственной слабости. Яна в принципе не привыкла к слабостям, ее всегда называли слишком сильной для своего возраста: она многое пережила и со многим справилась. А здесь оказалась бессильна — не смогла заставить себя встать, не смогла заставить себя скинуть с талии сильную руку, лишь беспомощно проваливаясь в спокойный и — впервые за последние несколько лет — не полный тревожных мыслей сон.       Здесь же — среди тысяч подростков в каком-то огромном помещении, заполненном незнакомцами и бывшими друзьями — Яна просто смотрела в ясные голубые глаза, совершенно осмысленные, с каким-то хитрым прищуром, и ясно понимала, что проиграла. Поддалась эмоциям, внезапным чувствам и попала под несуществующий морок, сдавшись под натиском сильных пальцев, доводивших ее до исступления каждым нежным прикосновением.       — Я просто хочу заставить тебя почувствовать, — он шепчет это прямо в ее губы, опаляя их горячим дыханием с примесью спирта и какой-то до тошноты сладкой химии. Яна не отвечает, да и слова здесь не нужны, она просто тянется вперёд, накрывая его губы своими и неожиданно резко даже для самой себя впечатывая в ближайшую стену. Он удовлетворенно смеётся — этим своим невозможным смехом с ямочками на щеках, искрами в глазах и веснушками, как будто бы тоже пляшущими по щекам. И снова пьяняще целует. Так, как может только он, так, как нужно только ей. Don’t tell your mother She doesn’t wanna know About the things we gonna do tonight       Яна не рассказывает матери о том, куда так часто пропадает. Отнекивается и болтает абсолютнейшую чушь про утюжок для волос, когда речь заходит о красных (да что уж там, фиолетовых) пятнах на шее — Тома прекрасно знает, что ее дочка волосы не выпрямляет, да и плойка осталась в их доме в Болонье, в Яховск они ее точно с собой не забирали. Потом в доме начинают появляться цветы — осторожные букеты с определенным значением, перевязанные шелковыми широкими лентами с какой-то особенной тайновязью. Девушка каждый раз краснеет и бормочет что-то о тайных поклонниках, но Тамара знает, что ее дочь никогда так бережно с цветами от незнакомцев не обращалась — обычно они оказывались в мусорке на второй день, если не на первый.       Веня часто рассказывает о своей семье, только в конце всегда шутливо добавляет, что его мать ни за что не хочет ничего знать о его личной жизни. Яна в ответ только непринуждённо смеётся, закидывая голову немного назад — дурацкая привычка — и обещает, что если они встретятся ни за что не расскажет о том, чем они занимаются ночью. Она никому не расскажет — только на странице дневника размашистым почерком напишет пару слов о том, что совсем запуталась. Blue jeans and leather Even better on the floor       Фисташки — их время. Игра давно перестала интересовать, теперь важны только лишь безумные поцелуи прямо на крыше и кружевное белье под чужой джинсовой или кожаной курткой — значения не умеет — все равно в конце вечера окажется на полу. Яна ненавидела эти типичные сцены из фильмов, где персонажи обязательно стаскивают друг с друга одежду порывисто и дико, а потом бросают куда подальше на пол, чтобы утром точно найти на полу — в пыли и грязи. Это казалось таким фальшивым и неправдоподобным, что хотелось кинуть надоевший и, кажется, слишком сладкий попкорн прямо в экран, наплевав на других зрителей. В реальности все оказалось совсем иначе — ткань на полу смотрелась гармонично, к тому же она часто просто не замечала, как надоедливая тряпка падает куда-то в сторону — было слишком жарко, чтобы беспокоиться о такой мелочи, как сохранность одежды. Все равно Веня на утро обязательно даст ей какую-нибудь свою футболку — или она сама возьмёт. По традиции поймав пару осуждающих взглядов, быстро сменяющихся на беспомощно влюблённые. Она принадлежала ему полностью. Особенно когда надевала одежду, пропитанную запахом его кожи и каким-то совершенно бессмысленным стиральным порошком с едва заметным ароматом лаванды. Чертова лаванда. Light it up And let me lose your mind       Когда ей исполнился двадцать один что-то резко изменилось. Взгляды, пропитанные нежностью и несомненной преданностью внезапно стали взрослее, намного серьёзнее, чем раньше, да и сама она вдруг перестала ощущать себя нелепой девочкой-подростком с миллионом загонов в голове и полным беспорядком в мыслях. Нелепый подростковый бунт превратился в привычку, необходимость — как душ по вечерам из надоедливой рутины становится лучшей частью тяжелого дня. Рыжие кудри перед глазами стали чем-то само собой разумеющимся. Оставался год университета и полтора месяца жизни с отцом под одной крышей. Яна ненавидела лето из-за невозможности необходимых встреч, длинных проводных наушников для разговора вместо громкой связи и тишины старого летнего дома, пропитанного мамиными духами и каким-то лимонным ароматом средства для мытья полов. Правда, хорошие моменты тоже были. Раньше — раздражающие и бесконечно долгие; сейчас — мимолетные и наполненные двуликой энергией чертовы балы-приемы приводили ее в самый настоящий восторг. Теперь, когда танцевать с незнакомцами больше не надо — пусть этим занимаются подростки — медленные вальсы и полонезы, ставшие обязательной частью любого приема, доставляли огромное удовольствие — особенно, когда под шум хмельных разговоров про сплочение союза или поддержания хоть какого-то согласия между сторонами, ей удавалось поймать взгляд голубых глаз и обменяться едва заметными кивками. И они танцевали вместе.       — Я не видел этого кольца раньше, — с сомнением произносит Никита, разглядывая осторожное украшение на безымянном пальце. Серебряное. С маленькими бриллиантами и незаметной гравировкой на внутренней части. Никто никогда не увидит слов, выгравированных там. — Обручальное, что ли?       — Ага, — совершенно серьезно отвечает девушка в ответ на шутливый тон. Сегодняшний вечер особенный, её уже немного подташнивает от волнения и какого-то предвкушения. Секретов с каждым годом у неё становилось все меньше, и сегодня она раскроет главный. Яна машинально положила руку на живот — новая привычка, появившаяся после первого отрицательного теста на беременность и паники после задержки месячных. Cocain is on the table Don’t care we rebel rebels       — Мама, папа, — Яна прерывает разговор родителей, отвлекая Тамару от разговора о новом союзе, о котором они узнали ещё две недели назад, но все ещё не подписали документы. Справа от Яны сидит какая-то обдолбанная девчонка лет семнадцати с расфокусированным взглядом и нервными пальцами, крутящими золотой браслет на запястье, у окна стоит солидный мужчина в деловом костюме с косяком в пальцах, а Никита напротив незаинтересованно лениво покачивает темно-бардовую настойку в бокале из стороны в сторону, скучающе наблюдая за тем, как жидкость переливается в свете огромной люстры. Официальная часть закончилась, все, кто должен был прийти пришли — и все внимательно наблюдают за серьезно-уверенной девушкой, истинной дочкой Серебрянского, с каким-то трепетным восторгом. Девушка насмешливо думает о том, как через несколько секунд их взгляды поменяются, как папина легкая снисходительность в золотистых глазах сменится алой яростью, а мама впервые посмотрит с разочарованием. Зато она наконец будет свободна. Подростковый бунт превратился в стиль жизни после второй горячей встречи и безнаказанно стыдных поцелуев прямо на крыше. Девушка в последний раз дотрагивается до серебряного обручального кольца и смотрит прямо в глаза отцу. Веня наблюдает за развернувшейся сценой с ленивым интересом, уверенный в том, что о помолвке Яна родителям расскажет в последнюю очередь.       — Ты чего-то хотела, дорогая? — Улыбчиво спрашивает Тамара, делая небольшой глоток из своего бокала с искристо-пузырящимся шампанским. Она всегда такая — спокойная, воздушная в своем светло-бежевом платье и легких босоножках на элегантном каблуке, совсем не такая как отец. Дмитрий — тяжелый, грозных, серьезный — стоит рядом с женой, неряшливо положив грубую, широкую ладонь на её талию, и смотрит Яне прямо в глаза, и в этом взгляде она прямо читает это угрожающее «не смей». Еще год назад, она бы послушалась, опустила взгляд и извинилась за беспокойство, но это её бунт. Это её стиль. Это ее жизнь.       — Я… Хотела вам рассказать об одном очень важном для меня человеке, — Веня ловит ее взгляд и едва заметно мотает головой из стороны в сторону. Она видит, как дрожат его пальцы, как он начинает нервно крутить кольцо. Золотое. Но сегодня её вечер. И, черт, они уже обсуждали, что не будут ничего скрывать, так почему у обоих коленки трясутся как у пятилеток, впервые подержавшихся за руки?       — Может быть, это может подождать до завтра? — Намекает Дмитрий, поджимая тонкие губы. Яна ловит почему-то смеющийся взгляд серебряных глаз и читает по губам: «зажигай». Она сожжет это место до тла своими словами и выйдет из этого огня, конечно, победительницей.       — Я выхожу замуж, — на одном дыхании, громко, искристо. С едва скрытой паникой и звуком разбивающегося где-то в зале бокала. Все взгляды устремлены прямо на неё, все смотрят на нелепую девочку-катастрофу в дорогом изумрудном платье и наконец видят кольцо на безымянном пальце. Шелестом листьев по толпе проносится шепот, но ей плевать. Колени дрожат, её мутит, но в этой нагнетающей полутишине, звенящей в ушах, она слышит уверенные, родные шаги и чувствует прикосновение небрежных пальцев к своим плечам. Он смотрит уверенно, немного нагло. Это все тот же мальчишка, с несносной ухмылкой, веснушками и растрепанными рыжими кудрями — только он старше. Плечи шире, мышцы крепче, улыбка ещё более самовлюбленная. Ну и просто влюбленная тоже, конечно. И ещё взгляд поменялся — все такой же искристый, как раньше, но теперь взрослый. Осмысленный, ясный. Он ничего не говорит пестрой толпе, ахающей и охающей, никак не реагирует на шепотки и возгласы, только нежно поправляет темную прядь волос — как когда-то давно, во время их первого танца — и целует в губы. Тягуче, сладко, долго. Ловит губами ее улыбку, снимает с волос дорогую заколку и зарывается пальцами в пушистые пряди, закрывая глаза. Эффект достигнут, шоу успешно, Тамара на грани обморока, Дмитрий отворачивается. Занавес. I know what you want I know what you need Do you understand?       Пестрые статьи-заголовки сводят с ума, у Яны голова раскалывается от прозвищ и оскорблений, а страничка в астронете — от подписок и внезапной популярности, обрушившейся на неё, как снег на голову. К ней всегда было приковано внимание, люди всегда обращались к ней, как к дочке Серебрянского, но в один миг, в одну ночь все изменилось. Она была все той же заносчивой лунатой, все ещё переживала болезненные превращения и боялась показываться жениху с крыльями, но для лунатов теперь навсегда оставалась предательницей крови.       — Я знаю, что тебе нужно, — он легко забирает у нее телефон, откладывая его на столик и вместо него впихивает в руки ведерко с мороженым. Девушка смотрит в ответ мокрыми глазами, потемневшими от слез и эмоций и молча пытается улыбнуться. Они изгои. Он понимает её, как никто другой, даже без разговоров и утомительных признаний.       — Может, я сделала неправильный выбор? — Яна жмурит глаза, пытается отогнать непрошенные слёзы и вспоминает об ещё одной детали. Той, про которую забыла рассказать. И снова плачет, уткнувшись в чужое плечо и бессмысленно водя ложкой по уже начинающему таять мороженому.       — Ты всегда можешь передумать, помнишь? Я уважаю твой выбор, сладкая, — он слизывает неиронично соленые капли с её губ, не прерывая зрительного контакта. И снова целует. Он знает, что скоро она начнет бросаться в него подушками и кричать-кричать-кричать, а потом в постеле буквально вымаливать прощения и скрывать голос, проклиная все вокруг, но это все сейчас не реально, остаются лишь соленые губы и длинные блестящие ресницы.       — Знаю, — она отстраняется и кладет голову ему на плечо, врубая телевизор. По безымянному каналу в сотый раз показывают «Предложение». Яна машинально кладёт руку на живот и прикрывает глаза. Она не чувствует, как начинает проговаривать собственные мысли вслух, останавливаясь только когда с губ слетает невольное и очень тихое: «А ещё у меня под сердцем звездочка». Говорит — и сразу замирает, боясь увидеть чужую реакцию, но ещё больше волнуясь, что он не расслышал. Потому что она не сможет повторить. I’m about to make you feel       Он целует её в лоб, как целуют маленьких детей, чтобы проверить температуру, и его пальцы, все это время лежащие у неё на бедре вдруг начинают мелко подрагивать. Яна оборачивается только чтобы увидеть, как он смеётся, слегка закинув голову назад — её дурацкая привычка. Они проиграли друг другу в негласном споре — и чертовски сильная влюбленность внезапно превратилась в не менее дикую, яркую любовь. Девушка посмотрела на обручальное кольцо и внезапно тоже рассмеялась. Теперь настала её очередь заставить нелепого мальчика-галактику почувствовать.