На заднем сидении

— Ну вот куда ты лезешь, — ворчит Ризли, когда Ху Тао высмаркивается кровью, а потом хорошенько сплевывает отдающую железом слюну в крапиву. — А ты-то? Нож вообще-то мог быть ржавый. Разговоры на злобно-обеспокоенных тонах после мытарства по очередным заброшкам для них дело нередкое. Наркоманы, бездомные, обваливающиеся полы, неосторожные шаги в темноте — всего не предугадаешь, но каждый раз почему-то кажется, что можно было все продумать наперед. — Ну ржавый и ржавый, главное, что живой. — Да уж ненадолго, такими темпами. У Ху Тао заметно дрожат руки. На глазу Ризли постепенно зреет фингал, и обзору это мешает не меньше, чем слабость от схлынувшего адреналина и кровопотери. Он зажимает рану, как может. Ху Тао бинтует его, как может, но бинтует она шею, не исключено, что у Ризли рассечена крупная артерия, а такое хилой школьнице с самыми базовыми знаниями по медицине не по зубам. Ризли тоже школьник, но не хилый, зато с подругой, у которой первая реакция на опасность — бей, а не беги. Вокруг — лес, забор, чья колючая проволока выглядит менее опасной, чем кусты ежевики, растущие вплотную, и им крайне повезло, что Ризли заметил здесь прикрытый доской проход. — Если ты помрешь сейчас, так и знай: я сдеру с тебя втридорога. — А как же 1+1? — Только для тех, кто умирает естественной смертью в девяносто шесть лет, — Ху Тао цокает. — Это было внизу флаера. Мелким шрифтом. — Жить так долго — это издевательство. — Шестьдесят девять? — Шестьдесят девять — это хорошо, это мне нравится. Они хихикают, как обычно — пока, конечно, Ризли не чувствует, что голова кружится. Ху Тао враз серьезнеет, и он не любит, когда это происходит. У нее от недосыпа синяки под глазами, ногти, когда она стучит ими по экрану телефона, обгрызены, лак облуплен. Сегодняшняя прогулка должна была ее приободрить и дать возможность развеяться. И вот они здесь. Звонит она, конечно же, Чжунли, потому что кому же еще. Сяньюнь она слишком любит, а Ганьюй слишком правильная, чтобы не сказать об этом Сяньюнь. Сам же Ризли видеть то, как собственные опекуны отреагируют, вообще не хочет, особенно сейчас. Чжунли приезжает за десять минут. Как — Ризли не имеет малейшего понятия, потому что до этих ебеней пешком нужно пилить через поле, а нормальных дорог здесь нет вовсе. Впрочем, историк их вообще мутный, но Ху Тао ему доверяет, а значит, Ризли не остается ничего более, как довериться тоже. Что в нем хорошо — нотаций не читает, лишних вопросов не задает. Они залезают на заднее сиденье, переплетаются пальцами и едут молча — лишь играет тихий джаз, который в равной степени убаюкивает и не дает отрубиться, потому что его повязка на шее уже насквозь мокрая, а кровь стекает по футболке. Ху Тао скребет ногтями по костяшкам, цепляясь за корки. Ризли снова сосредотачивается на музыке. — Хороший вкус, профессор, — говорит он. Потому что у Ху Тао разглаживается складка между бровей. Потому что она перестает зубами цепляться за пирсинг в губе — уж чего-чего, а второго подростка с заражением крови Сиджвин явно не хватало. Чжунли вздыхает, как вздыхает любой взрослый, когда имеет с ними двумя дело. — Куда же вас, дети, смелость завела… Ризли считает, сколько обойдутся коробки конфет для всех, кого он побеспокоил. Ну что же, придется смастерить лишний гроб. Возможно, Ху Тао поцелует его в щеку. Это было бы приятно.