Слабость

— Ну-ну, не плачь, — тянет Недотепа так ласково, что сразу ясно — нужно прекратить. Немедленно. Воскресенье ловит одну из слез ресницами — они все равно обжигают кожу век, все равно норовят пролиться на щеки. То, что Недотепа выглядит как сестра, достигнуть цели не помогает. Чертово ничтожество. — Кто тебя сюда пустил? Слезы цедят ресницы, зубы — слова. Воскресенье в последнее время не узнает себя в действиях, а сейчас и голос звучит чуждо. Если кто-то, кто сделал это с Зарянкой, хотел вывернуть самого хладнокровного галовианца Пенаконии наизнанку и поднять его внутреннюю тьму к поверхности, то он превзошел все ожидания. — Охрана, — в голосе Недотепы сквозит скука. Сестра никогда так не звучала — сестра всегда держала в себе яд, сарказм, пренебрежение, все то, что изо рта этого существа не вымыть. — Было бы странно не пустить внутрь одного из своих, верно? В нем вскипает гнев. Не как вода — постепенно, наполняясь пузыриками воды — о нет. Без предупреждения — жар охватывает легкие, Воскресенье кажется, что кровь уже прожигает вены. — То есть тебе хватило наглости обратиться в Зарянку после того, как ты зашла сюда. Недотепа заливается смехом. Он звучит, как у сестры, точно также шелком обволакивает барабанные перепонки — но для Воскресенья он более мерзкий, чем скрип ключом по стеклу. Он оборачивается. Оборачивается, чувствуя, как лед и покрывает коркой ладони, как огромные сосульки пробивают ковер, нацеливаясь на плоть… Чтобы увидеть Искорку такой, какой она и должна быть. Два хвоста, красные тряпки, маска. — Ты обманула меня дважды, — констатирует он, вдруг чувствуя навалившуюся усталость. Воскресенье не отдыхал — «не спать» на Пенаконии весьма сложное занятие — последние недели две, которые ощущаются, как вечность, особо тягучая и липкая рядом с ней, из всех людей. Рядом с эрудитом и сигонийцем Воскресенье держит все под контролем, и время не бьет ему под дых — по крайней мере, пока. Да и они не врываются к нему в комнаты аккурат в момент, когда изнемождение и скорбь находят выход. — Трижды, — в этот раз ее голос звучит соответствующе ее внешности. — Не расстраивайся так. Ты еще быстро раскусил меня, Искорку. Можешь взять приз за старание. Воскресенье чувствует, что слабость отдает в шею и виски болезненным, тянущим ощущением. Искорка подходит ближе, так близко, что он инстинктивно отступает назад. В этот момент ее губы искажаются в самой отвратительно самодовольной улыбке во вселенной. В этот момент Воскресенье чувствует себя совершенно поверженным. В этот момент он не может сдержать унизительных слез, от которых кажется, будто от тебя сейчас отвалятся все конечности вместе с головой. Он сгибается пополам, желая попросту сделать вдох, но вместо этого получает новую порцию унижения — тонкие холодные пальцы в волосах и на крыльях, ласкающие успокоительно, но настолько смертоносно. — А перышки-то потемнели, — говорит Недотепа, и что-то еще, но дальше Воскресенье совсем перестает слышать мир вокруг себя.