Пока солнце целует ресницы

Утро застаёт врасплох звоном будильника прямо на ухо — новой, абсолютно отвратительной ретро мелодией, которую Сайно решил вчера установить на его телефон. Тигнари наощупь достаёт мобильник из-под подушки и неохотно разлепляет глаза, глядя на время. А потом ужасается. — Сайно, — он толкает его в бок, но результатов это не приносит. — Сайно, мы проспали. — Это ты проспал, — доносится едва уловимо из-под вороха одеял. — Мне никуда не надо. Тигнари закатывает глаза и вместо ответа щипает Сайно за ногу — первое, что нащупал. Это на него действует лучше любого будильника. Тигнари вдобавок ко всему стаскивает с него одеяло. — Больно же. — Если сейчас не встанешь, я ещё начну кусаться. — Теперь точно не встану. Сайно — подрагивающие ресницы и гнездо на голове — наконец-то начинает шевелиться и, выгибаясь в спине, потягивается. Открывает глаза. — Сильно проспали? — спрашивает, поворачиваясь к нему лицом. Тигнари ловит взглядом след от подушки на чужой щеке и давит в себе желание ладонью разгладить помятости. До сих пор лишний раз не позволяет себе касаться и нежничать, хотя уже сотню раз сказали — можно. — Ну, сегодня без завтрака. — Тогда позавтракаем после больницы. — Если можно будет есть. — Тогда пообедаем. Тигнари улыбается. И всё-таки тянется за утренним поцелуем навстречу чужим обветренным губам, просто потому что всё-таки хочется. Сайно на поцелуй отвечает, прижимается ближе и в конце концов наваливается на него сверху, придавливая к кровати. Отстраняясь, напоследок целует его ещё куда-то в уголок губ. Тигнари млеет. — Всё, хватит, иначе я сейчас передумаю куда-то ехать. — О нет, ещё одной попытки уговорить тебя посетить врача я не выдержу, — Сайно сползает с кровати на пол, разминает плечи и берёт с полки свой телефон. — Вставай. Тигнари измученно стонет, но на ноги всё равно поднимается и, не дав Сайно опомниться, первым бежит занимать ванную. Сайно что-то кричит ему вслед. Тигнари уже не слышит. Сходить к стоматологу Сайно уговаривал его на протяжении месяца — ещё с момента, когда у Тигнари в первый раз прорезался зуб мудрости. Тогда он сказал, что перетерпит, и три недели жевал ужины, проглатывая комок острой боли вместе с едой. А потом Сайно нашёл пустой блистер из-под двадцати таблеток анальгетиков. Разговор вечером был не из приятных: — Я записал тебя к стоматологу. — Ну нет. — Уже давно пора. — Не хочу. — Приём послезавтра в десять утра. Всё. Всё. Тигнари смотрит на часы — очередное дурацкое решение Сайно повесить их ванной, Кавех, когда впервые увидел это, ужаснулся, — и медленно наблюдает за тем, как секунды приближают время к половине десятого. Они ужасно опаздывают. Он вылетает в коридор пулей. Сайно, к его счастью, уже стоит одетый. — Поехали, а то мы уже ничего не успеваем. — Но... — Тебе зубы чистить необязательно, не ты к стоматологу идёшь. — Тигнари, — Сайно пытается осторожно. — Ну что ещё? — Надень хотя бы штаны. Тигнари очень хочется ударить себя по лицу. — Как скажешь, — говорит он, ретируясь в комнату. Из дома они выезжают за двадцать минут до приёма, и Тигнари очень — очень — настойчиво просит Сайно давить тапку в пол, и он давит. Возможно, они нарушают пару дорожных правил. А потом застревают на трёхминутном светофоре прямо перед клиникой. — Это всё ты и твоя новая песенка на будильнике, — не удерживается Тигнари. Сайно на это только тихо фыркает. А после — кладёт руку ему на бедро, сжимая. Архонты, думает Тигнари. Как в самых дешёвых порнофильмах. — Боишься? — Да ужас как. За руку меня будешь держать? — Если хочется, — Сайно возвращает руку на руль — холод и толика разочарования — и трогается с места. Тигнари же немного трогается умом. Это всё нервы. — Подержу. — Хочется. Сайно подъезжает к клинике, паркует машину рядом со входом, и именно в этот момент Тигнари прошибает тремором по всему телу. Страх стоматологов — детский и ненасытный, настолько сильный, что даже в двадцать пять стреляет ужасом как в первый раз. Тигнари сжимает руки в кулаки, стискивает зубы, а Сайно замечает. И, прежде чем выйти из машины, наклоняется к нему и целует. Трепетно и медленно — знает, что Тигнари любит только так. — Всё будет хорошо, — нелепое утешение, но с губ Сайно в него всегда хочется верить. — Я буду сидеть в коридоре и ждать тебя. Тигнари кивает. И, посмотрев на время на машине, выскакивает из неё быстрее ветра. Всё-таки опаздывать — тот ещё моветон.

///

Сайно и правда дожидается его на лавке у кабинета. Тигнари выходит оттуда спустя долгих два часа с немного красными глазами и ужасно опухшей щекой. — Выдернули? — Ага. И три шва наложили, пока десну зашивали, — Тигнари шепелявит. Сайно очень старательно прикрывает рот рукой, сдерживая смех. — Ну, не смейся надо мной! — Извини-извини. Медсестра проводит их к кассе. Сайно — с ужасным пафосом — достаёт из кошелька свою карту и подносит её к терминалу. Когда Тигнари видит, сколько денег Сайно оставил здесь за его зуб, у него лезут глаза на лоб. И горькое осознание того, что такую сумму он бы никогда не смог заплатить за лечение, ударяет под дых ножом. Уже в машине он прискорбно делится: — Теперь я твоя содержанка? — Сайно прыскает смехом. — Скорее, это я твой благотворительный фонд. — Не стоило, — он отворачивается к окну. — И вообще, всё это не стоило. Переболело бы и само прошло. — Нари, — Сайно глушит мотор. Нари. Строгое, любовное, нежное. Заставляет обернуться на себя быстрее, чем Тигнари даёт в мозг команду. У него в глазах — скопившееся стеной слёзы, в голове — снова накрывшее осознание собственной никчёмности. Он катастрофа планетарных масштабов, но Сайно, видимо, не против пережить катаклизм. Тигнари вместо слов падает головой ему на плечо. — Тебе сервис не понравился или что? — у Сайно в голосе нежность. Он кладёт ладонь ему на опухшую щёку и поглаживает. Тигнари хочется неприлично заплакать. — Всё понравилось. Они накапали мне валерианки и предложили включить мультики. — А ты что? — Я что, по-твоему, дурак — отказываться от мультиков? Сайно глухо смеётся, вибрируя всем телом. Тигнари знает. Знает, что дурак, знает, что Сайно в него по уши, знает, что нормальные люди в первый день отпуска спят до обеда и ничего не делают, а Сайно тут — щемящим прикосновение к его щеке колдует тепло внутри. И Тигнари хочется, чтобы время остановилось. Чтобы не нужно было никогда выезжать с парковки, отстраняться от чужого костлявого плеча, чтобы рука с его щеки никогда не исчезала впредь. Просто люби меня, и всё будет хорошо. С парковки они всё-таки выезжают, снова попадая на трёхминутный светофор, и Сайно спрашивает, можно ли ему уже есть, а Тигнари и знать не знает — можно ли. Под конец приёма все наставления врача он пропустил мимо ушей, желая поскорее выйти из кабинета к Сайно и на ближайший год, как минимум, забыть о существовании стоматологов. Тигнари жмёт плечами, но заморозка начинает спадать прямо перед поворотом в торговый центр, а желудок урчит от вида вывесок с обилием ресторанов, и он думает — к чёрту. Тигнари тащит Сайно в фастфуд, просто потому что сегодня понедельник и очень хочется, и Сайно покупает ему чуть ли не всё меню, а себе берёт только кофе. А потом ворует у него картошку. — Это компенсация, — говорит и ворует ещё и соус. — Это наглый грабёж. — Не вижу, чтобы ты сопротивлялся, — и Тигнари забирает у него соус. Просто чтобы было неповадно. А потом пододвигает обратно. — Ешь, а то меня совесть мучает. Иногда Тигнари ловит себя на мысли, что это правда — любовь. Иногда ему очень хочется проигнорировать все рамки приличия, перейти границы дозволенного, поцеловать Сайно прямо тут, стереть каплю кисло-сладкого соуса с чужой щеки языком и никогда — никогда — не отпускать. Когда между ними всё только начиналось, Аль-Хайтам сказал ему: — Сайно невыносим. — Возможно. — У тебя глаза-сердечки. — Возможно. — Продержишься с ним дольше трёх месяцев... — И купишь мне тот микроскоп, про который я «ною уже вторую неделю», — перебил его тогда Тигнари и прямо перед днём рождения получил свой микроскоп, перевязанный розовым бантиком. Это уже от Кавеха. Аль-Хайтам даже спустя пять лет всё ещё не знает, что Сайно купил Тигнари такой же микроскоп задолго до окончания их спора. Эту тайну он унесёт с собой в могилу. — Нам нужно закупиться продуктами, — говорит Тигнари всплывшую в голове мысль. — Мы же только дня три назад ездили за ними. — Сайно, — нежничает Тигнари, — ты теперь в отпуске. — Я не вижу связи. — Ты опустошаешь весь холодильник за день, потому что тебе нечем больше себя занять. Сайно стыдливо отводит взгляд в сторону. И они идут за продуктами. Так они заполняют тележку битком всем, что по их общему мнению выглядит вкусно и прикольно — начиная сухим завтраком в виде звёздочек и заканчивая двумя банками пива со вкусом персика зайтун. «Новинка! Ограниченная серия!». Сайно всегда ведётся. На кассе Тигнари немного протестует и после тяжёлого вздоха Сайно прикладывает свою карту к терминалу, но тот весело плюёт ему в лицо удручающим «недостаточно средств». Сайно вздыхает снова и расплачивается сам. Кассирша провожает их весьма странным взглядом. У Тигнари щёки горят от стыда. — Кажется, мне пора найти работу, — он ставит пакет с едой в багажник машины, стараясь всеми силами на Сайно не смотреть. — Не пора, — отрезают мрачным тоном на ухо. — Я так больше не могу, — Тигнари закрывает багажник и, собрав всю волю в кулак, оборачивается к Сайно лицом. — Моих денег не хватает даже на еду. Новых грантов на исследования не дают. Я уже полгода только и делаю, что пишу диссертацию и... — У тебя глаза горят, когда ты это делаешь, — Сайно перебивает, сжимая его руку своей. — Прекращай. Ты занимаешься тем, что тебе нравится, и этого достаточно. — Я нахлебничаю. У тебя своя квартира, своя машина, свои эти часы понтовые, а у меня что? Два микроскопа, и то — подаренные. На языке вертится упрямое я ничего, по сравнению с тобой, не стою. Тигнари обещал себе никогда не играть с Сайно в соревнования, никогда не сравнивать, кто из них лучше, никогда не ставить под сомнения их совместную жизнь, но иногда он слишком не выносит этого неравенства. Иногда хочется провалиться под землю и рыдать от собственной бесполезности. А Сайно его обнимает. Вот же — дурачьё. — Нари, — Сайно гладит его по волосам, целует аккурат в висок, а Тигнари в его объятиях — бесформенная оболочка. — Это наша квартира. Наша машина. Наша с тобой жизнь и наша семья, понимаешь? И мне не важно, сколько у тебя денег на счету и как долго ты ещё просидишь над своей диссертацией. Важно то, что я всегда знаю, что у тебя будет всё, в чём ты нуждаешься. И что через любые трудности ты пройдёшь не в одиночестве. И Тигнари сдаётся. Обнимает Сайно в ответ и прижимается к нему крепко-крепко. Потому что не чужие друг другу, потому что уже очень давно — родные, до истомы, до сказочного «долго и счастливо», до драматичного «и умерли в один день». — Что-то я расклеился, — бормочет Тигнари Сайно куда-то в плечо, но отпускать не торопится. Лишь краем глаза замечает, как пара человек около соседней машины странно пялятся на них. Тигнари давит в себе ребяческое желание показать им средний палец. — Поехали домой. Там в ванной кран течёт, нужно ещё сегодня починить. — Я починю. — Нет, я починю. — Хорошо. — Можно я тебя поцелую? — На нас ужасно глазеет какая-то семейка справа, но можно, — шепчет Сайно дурманяще ему на ухо. Тигнари немного отстраняется и целует. Кусает губы Сайно, вовлекая его в поцелуй всё глубже и глубже, одной рукой вплетается ему в волосы, а другой всё-таки показывает фак вздохнувшей им в ухо в отвращении семейке. И Тигнари сейчас совершенно плевать — на парковку, на возможно нанесённую кому-то детскую травму, на баланс в его онлайн-кошельке, плевать на любую вещь, которая может отвлечь его от Сайно и его губ. Но тот отстраняется, и Тигнари ужасно томно вздыхает. — Я ещё не закончил. — Если не остановимся сейчас, я стяну с тебя штаны прямо тут, так что, пожалуйста. Поехали домой. Тигнари смеётся ему в шею и там же оставляет крохотный поцелуй, чувствуя, как по всему телу Сайно проходит дрожь. — Поехали. По дороге домой начинается дождь, и Тигнари завороженно наблюдает за тем, как дворники на лобовом стекле разбрасывают капли по сторонам. Вправо-влево, вправо-влево, вправо-влево. Он снова шебутной, снова в хорошем настроении, снова одуряюще влюбленный. Он смотрит на Сайно с блеском в глазах, с жаром в груди, с сердцем, которое больше не колотится бешено от только начинающей зарождаться влюбленности, но которое стучит плавно и громко, перекачивая по венам-сосудам самую крепкую любовь. Домой они забегают полупромокшие, с пакетом в руках и одним и тем же желанием на двоих, и Сайно ставит пакет у двери, щёлкает замком и всё. Тигнари летит на него ветром — настоящим ураганом чувств и эмоций, вовлекая Сайно в себя по горло. Он позволяет прижимать себя к нему, трогать, целовать и просто — любить. Они разуваются наспех и нелепо врезаются в дверной косяк, пока идут до спальни. Тигнари смеётся. — Аккуратнее, — просит с улыбкой, пока в глазах играют огоньки. — Хорошо. И Сайно подхватывает его на руки, несёт до кровати самым ценным сокровищем мира, а Тигнари всё ещё смеётся ему на ухо и оставляет поцелуи на шее, кусаясь. Сайно укладывает его на кровать, нависает сверху и целует-целует-целует, пока за окном сгущаются тучи и слышится первый раскат грома. Сайно стягивает с него кофту, отбрасывает её куда-то в сторону, а Тигнари под ним — искры и жар — тянет Сайно на себя и меняется с ним местами, седлая. Он смотрит Сайно в глаза и понимает, что вся его жизнь — вся его ценность, значимость — собралась в этих расширенных зрачках. И ему кажется, что он разбивается. Сайно проводит руками вдоль его талии. Прямо перед их окном небо напополам разрезает вспышка яркой молнии, заливая на секунду комнату ярким фиолетовым свечением, заливая Тигнари мурашками поперёк всего тела. У Сайно сносит крышу. — Я очень боюсь грозы, — говорит шёпотом, сползая ближе к Сайно, — всё ещё возбуждённый и до кончиков пальцев дрожащий. — Я знаю, — обнимает его стальной хваткой и целует аккурат ресницы. Тигнари лезет к Сайно под футболку, не собираясь останавливаться. И гром безудержно вопит своей беспомощностью.

///

Дома у Аль-Хайтама всегда творится невесть что, и Тигнари даже не удивляется, когда с порога его вместо кого-то из людей встречает дорожный знак «стоп». И он даже не уверен, что это была идея Кавеха. Они проходят в зал, Тигнари слышит, как под безудержное блять Кавех пытается что-то приготовить на кухне и прыскает на пару с Сайно смехом в кулак. — Я его отговаривал, — сообщает Аль-Хайтам прискорбно. — Ты всегда его отговариваешь. — И всегда он делает по-своему. — Я, вообще-то, всё слышу, — доносится обиженно с кухни. Кавех появляется в дверях с тарелкой салата в руке и тремя пластырями на пальцах, в розовом фартуке и с заколкой, сдерживающей чёлку, — настоящая неизбежная катастрофа. — Пиццу я уже заказал, — он достаёт из-под стола бутылку с уже открытым вином и разливает по бокалам. Тигнари наблюдает за тем, как красные капли оседают на стекле, и ловит себя на мысли о том, как же быстро проносится их молодость. Раньше они собирались вечерами в кафе и ресторанах, ходили в клубы и терроризировали центральный парк идеями в стиле Кавеха а что если залезть на дерево и поймать белку. Кавех тогда неудачно упал и три недели провёл в гипсе на правой ноге. А сейчас они семейно ходят друг к другу в гости, режут салаты и заказывают пиццу раз в две недели, обсуждая работу и как подорожали яйца в магазинах. И Тигнари берёт свой бокал с вином и под звон стекла, под звон собственного сердца, опустошает залпом ровно половину. С вина ему всегда хочется спать. Через двадцать минут привозят пиццу — любимую, с ананасами, которую Аль-Хайтам нежно называет извращением, но каждый раз ворует из коробки свои два куска. Сайно достаёт карты. Немая сцена — Аль-Хайтам, Кавех и Сайно играют в дурака на последний кусок пиццы. Сайно всегда выигрывает. Тигнари всегда отказывается играть, потому что за шесть лет так и не научился владеть картами правильно. Он и так всегда в дураках — даже когда в руках нет картона. — Как ты это делаешь? — Кавех давит возмущение в последнем глотке вина, пока Сайно нежно подсовывает ему свой последний козырной туз, выходя из партии победителем. Тигнари забирает выигранный кусок пиццы, просто потому что — может. — Однажды он проиграет тебя в казино, Тигнари, — говорит ему Аль-Хайтам, и Тигнари, умаянный — умотанный — качает головой. Сайно, пока никто не видит, кладёт руку на его коленку и одними уголками губ улыбается. Тигнари жмётся немного ближе и смотрит на Аль-Хайтама с Кавехом. Они сидят на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии выстрелa, расстоянии, сравнимом с бездной, и Тигнари запрещает себе думать. — Я в ванную, — оповещает Кавех и встаёт с дивана. Дверь в глубине квартиры неприятно щёлкает замком. Аль-Хайтам тяжело вздыхает. — Что у вас опять? — спрашивает Сайно весьма нетактично, но Тигнари очень интересно, поэтому он поддакивает. Аль-Хайтам поджимает ногу под себя, отворачивается в сторону на секунду, переводит дыхание. Тигнари следит за ним, как за музейным экспонатом, и придается некому сочувствию — он не знает, почему, но именно сегодня хочется. — Как всегда? — спрашивает Аль-Хайтам скорее у себя, чем оповещает их, и теребит кольцо на безымянном пальце. — То ли я ему противен, то ли он думает, что сам мне. Не знаю. — Сто раз проходили же, — Сайно допивает вино. — Естественно. Тигнари слышит в голосе Хайтама сожаление, которое даже тысячей стен и замков внутри себя не скрыть. Он им доверяет — позволяет себе говорить о тревожащем, а год назад преисполнился так, что даже начал искать в них поддержу. Тогда была зима, и Сайно с Тигнари посреди ночи разбудил короткий дверной звонок. Аль-Хайтам стоял на пороге с небольшим рюкзаком за спиной и красной явно не от холода щекой. — Поссорились? — Расстались. — И ты ушел? — Ушёл. — Из своей же квартиры? — Ему некуда идти. Он бы к вам не пришёл. — Ты бы тоже. — Но я пришёл. — Проходи. Это был долгий месяц, в течение которого Аль-Хайтам прописался на их диване и на нём же всё это время медленно, но верно разлагался. Ни Тигнари, ни Сайно до этого никогда не видели его таким — ощетинившимся, подавленным и до победного осколка разбитым. А потом Кавех его забрал. С истерикой и криками, но забрал. И всё снова встало на свои места. И Тигнари знает, что проходили уже тысячу раз, но каждый раз — как в первый — всегда больно. — Если нужен будет диван... — начинает Сайно издалека. — Я понял. Иногда Аль-Хайтам улыбается. Немного нервно, но улыбается. К половине третьего десятка он всё же открыл в себе навыки нормального человека, утратив льдину в сердце. Как минимум, кольцо на пальце — тому подтверждение. Второе такое же у человека, который смог растопить лёд. В конце концов, они возвращаются домой, и ночная темнота окутывает их собой, заставляя сердце замереть он бесконечной тиши, разбавляемой стрекотанием сверчков в траве. Тигнари идёт по бордюру, Сайно держит его за руку. И так на всё плевать-плевать-плевать, пока одинокие фонари освещают дорогу. Тигнари говорит: — У нас с тобой такого никогда не было. — Какого — такого? — Ну, как у них, — Тигнари оступается, съезжая ногой с бордюра на дорогу, но Сайно вовремя успевает его подхватить. — Спасибо. — Разве это плохо? — Давай поссоримся как-нибудь на днях и узнаем. — Ага, и я уйду спать на диван, а ты один будешь лежать на большой холодной кровати, не в силах заснуть, а утром мы не скажем друг другу ни слова, и я уеду по каким-нибудь делам, не позавтракав, а под вечер вернусь пьяным, толкну тебя в грудь, наговорю гадостей и закурю прямо в квартире. Кстати, очень хочется курить. Сайно на пару секунд оставляет его ходить по бордюру без поддержки, достаёт из кармана сигареты с зажигалкой и покуривает одну, возвращая свою руку Тигнари и стараясь ему в лицо не дымыть. — Ты так красочно это описал, что мне как-то перехотелось. — Ну вот и славно, — Сайно всё-таки выдыхает дым ему в лицо, и Тигнари морщится. — Извини. — Ты специально, да? — Ну, ты же хотел поссориться. Тигнари свободной рукой толкает Сайно в плечо, а тот смеётся. Конечно, они ссорятся. Когда Сайно не выбрасывает мусор перед работой, когда Тигнари не вылезает из комнаты, бесконечного кликая по клавишам ноутбука и забывая поесть. Когда они делали ремонт на кухне, Тигнари не разговаривал с Сайно неделю, потому что он заказал не тот паркет, который они выбирали в магазине. Он, вообще-то, до сих пор хочет выстилку «ёлочкой». Сайно — бесконечная опора и надёжность — бросает в урну дотлевший бычок и обнимает Тигнари — дрожь по телу и самобичевание — за спину, не отстраняясь ни на миллиметр. И Тигнари снова выдыхает воздух в спокойствии и поднимает голову к небу. Звёзд в Сумеру почти не видно. Но он чувствует, как они блестят в отражении его глаз. Ночь красива и так нежна.

///

Конец отпуска Сайно Тигнари встречает в одиночестве и в холодной справа от себя постели. Достаёт телефон, проверяет время — десять утра. И очень обречённо стонет. У Сайно не было отпуска без малого полтора года, но за этот месяц Тигнари уже успел привыкнуть — к совместному пробуждению, к завтраку на двоих, к походам по магазинам не только в субботу, но и когда просто хочется. Привык к тому, что Сайно вечером приходит в комнату с двумя чашками чая и отвлекает Тигнари от своей диссертации. А теперь по утрам снова холодно. Первый день Тигнари пытается провести продуктивно — прибирается в квартире, разбирает купленные вчера продукты, даже идёт чинить капающий кран, на который они оба удивительно надолго забили болт. Сайно приходит уже почти ночью — синяки под глазами и выбившаяся из хвоста белоснежная прядь волос. Уставший, немного не в духе и явно выкуривший по дороге домой не одну сигарету. Запах табака въедается в ноздри и стены. — Всё хорошо? — интересуется Тигнари у порога, помешивая в руках тесто для блинов. — Да к чёрту, — Сайно снимает обувь, подходит к нему и без нежности целует в висок, — Не надо было в отпуск уходить, один бедлам начался. — Но... — Да какое «но», Тигнари? Это полиция, а люди, которые в ней работают, видимо, полные идиоты. Я в душ и спать. Сайно хлопает дверью ванной, а Тигнари так и остаётся стоять в коридоре. С венчиком в руках и тягучим тестом в миске. С тягучим под мышцами рёбер. До слёз обидное но как же время, проведённое со мной, остаётся невысказанной горечью на языке, и он уходит на кухню — жарить подгорающие блины. Тигнари знает, что первые дни на работе после отдыха для Сайно всегда самые тяжёлые. Знает и старается не мешать ему вливаться в ритм, но со сталью в голосе смириться тяжело. Блины и правда подгорают один за другим. Ничего, Сайно с утра съест и такие. Когда Тигнари возвращается в комнату, Сайно — не дождавшийся его — уже спит. Он берёт с полки свой ноутбук, с кровати — подушку, а с пола — плед, и уходит в зал. Укрывшись, садится писать диссертацию и заканчивает только в глубокую ночь. Сегодня он впервые засыпает на диване. И утром снова просыпается в одиночестве. Это нормально, пытается успокоить себя Тигнари, и снова включает ноутбук. Это нормально — проснуться на диване со сползжим на пол пледом и странной пустотой внутри. Нормально — он кликает по клавишам до дрожащих пальцев, но к вечеру прикрепляет финальную фотографию в приложение и отбрасывает ноутбук в сторону. Шестьдесят страниц мучений позади. Он даёт себе минуту перевести дух, а потом отправляет работу в университет. Осталось только пережить защиту через месяц и получить наконец свою докторскую степень. Наверное, Сайно бы им гордился. Тигнари ловит себя на грустной улыбке и падает головой на диван, с котором за день так и не встал, — и ударяется затылком о бортик, обречённо вздыхая. А затем, пережив минуту боли встаёт и идёт в магазин за мороженым. В планах на оставшийся день — уткнуться в какой-нибудь мрачный фильм и больше ни о чём не думать. Сайно снова возвращается, когда за окном уже темно. Тигнари слышит, как щёлкает замок, как хлопает дверь, как Сайно копошится в коридоре, и ставит фильм на паузу. — Нари, — доносится тихо из коридора. Тигнари собирает всю волю в кулак, чтобы вынырнуть из-под пледа и встретить Сайно. Он идёт медленно и с каждым шагом чувствует, как сердце начинает биться всё чаще. Сайно — глаза в пол и мятая рубашка — топчется на пороге с цветами в руках. Нашкодивший, осознавший и старающийся на Тигнари всеми силами не смотреть. Тигнари чувствует, как по телу в момент разливается тепло, и подходит к Сайно вплотную. Аккурат забирает букет из рук и переплетает пальцы. — Я дописал диссертацию, — шепчет на ухо, обжигая. Сайно ничего ему не говорит. Только тянет на себя и заключает в объятия — крепкие и долгие. Тычется лицом Тигнари в шею и целует выглядывающую из-под футболки ключицу. — Сайно... — Извини, я вспылил вчера. Не знаю, что нашло, просто эта работа, я отвык, и в общем... — Ну, прекращай, — Тигнари находит себя в отражении зеркала с улыбкой на лице и прижимается к Сайно крепче. — Я всё понимаю. Правда. — Ты ушёл спать на диван. — Я не хотел тебе мешать своей работой, а потом там и уснул. — Ты взял с собой подушку. — Взял. Так было удобнее. — И плед. — И плед. — Просто признайся, что ты хотел уйти спать на диван. Тигнари, отстраняясь, смеётся. Он заглядывает Сайно в глаза, видит чужие подрагивающие ресницы, стеклянный рубиновый взгляд и тянется к губам, оставляя на них короткий поцелуй. Кладёт ладонь на щеку и греет. — А ещё я не приготовил сегодня ужин и ел без тебя мороженое. — Теперь у меня достаточно поводов, чтобы тоже обидеться и уйти на ночь на диван. — Ну Сайно! Тигнари сжимает букет в руках, прикрывает на секунду глаза — лёгкая усталость окутывает приятной негой. Сайно целует его в кончик носа и ведёт за собой на кухню. — Выбирай, что хочешь поесть. Я закажу. — И всё-таки я твоя содержанка, — делится Тигнари прискорбно. — Не вижу в этом никаких проблем, — Сайно садится на стул и проверяет время на часах. Тигнари ставит букет из хризантем и ромашек в вазу на окне, заполняя её водой. Даже если это цветы завянут к послезавтра, Тигнари точно будет уверен — у Сайно появится новый повод подарить ещё. Вместо того, чтобы заказать еду, Тигнари усаживается к Сайно на колени и целует — глубоко и нежно. Время замирает. И только чайник, который Сайно поставил греться, через пару минут заливает свистом всё кухню, напоминая, что мир реален.